Обращались ли к тем лунным, что сотрудничают с Комиссией? О да, разумеется! Вот только знаете, что он сказал? Что «эту проблему может решить Усекновитель». И ушёл из глаз, можете себе представить!.. А другие лунные? Какие такие другие лунные? Вы что же полагаете, что их в Комиссии много?..
Словом, расследование зашло не то чтобы в тупик, но заметно осложнилось. Оттого и Става стала злее обычного, а среди высокого начальства, по её словам, обсуждалось даже, не следует ли объявить эвакуацию, но ограничились пока усиленной тренировкой экстренных служб.
А теперь у нас есть свой настоящий лунный! Ну, почти настоящий, но дети Луны считают его в общих чертах таким, как они сами. Он может покрутиться там, понаблюдать, позадавать вопросы. Плохо, конечно, что Дезире не оперативник… и врать он не умеет… но работаем, как обычно, с тем, что имеется.
Если бы он заявился во дворец сам и просто так, это было бы очень подозрительно. Потому что — ну вы посмотрите на исторические заметки, где видано, чтобы Усекновитель наносил светские визиты по своей воле? Совсем другое дело, если его пригласят!..
Поэтому в катакомбы под университетом, где чернокнижники, оказывается, сбывали какие-то свои запрещённые товары, Дезире ездил в обстановке строжайшей секретности: Става тогда заехала за ним в гражданском и неприметном, а вместо привычного грязного автомобиля у неё был фургон с рекламой оконной компании. И самого лунного одели в какие-то странные тряпки, так, что и я бы не признала.
А вот по городу мы гуляли сами собой. И Дезире сверкал своими синими глазищами и высился над толпой. И целовались мы в саду с какими-то статуями, и кто знает, кто смотрел их глазами…
Потому что больше, чем что-либо ещё, дети Луны — любопытны. И, конечно, они никак не могли пройти мимо того, что поглядеть на спящего рыцаря, который зачем-то проснулся.
— Плохо только, что так поздно, — мученически вздохнула Става.
И, вопреки этому «плохо», потёрла ладошки, как довольная муха.
Солнцестояние — и Чёрный Полдень, в честь которого в планетарии всё-таки сделали отдельную программу, — выпадал на понедельник. Между праздником в хрустальном дворце и вероятным ритуалом было меньше двух суток — преступно мало для того, чтобы предпринять что-то, даже если у Дезире действительно получится что-нибудь узнать.
— Мы не складываем все яйца в один мешок, — пренебрежительно фыркнула Става в ответ на моё беспокойство.
И пояснила: всю эту неделю до праздника Службе будет ещё, чем заняться. И нет, тебе, гражданочка, будет лишним слышать, чем именно.
— Надо узнать, — всполошённо сказала я, — может быть, есть какие-то другие праздники? Может быть, его могут пригласить пораньше?
— Посмотрите-ка, — Става глянула на меня с деланным восхищением, — яйки куру учат!
Праздников никаких других не было. Хрустальный дворец стоял над рекой, прекрасный и удивительный, — и большей частью совершенно пустой.
В Службе не были даже уверены до конца, что делегация действительно в нём живёт; в конце концов, лунные не нуждаются во сне так, как люди, и могли бы просто шляться по городу туда-сюда сутками напролёт.
— Так может быть, — у меня вспотели ладони, — они и на эти… как их там, пески… тоже не придут?
— Засиженное яичко…
— Да отстань ты уже со своими яйцами!
Става показала мне язык, а мне нестерпимо захотелось её стукнуть, так, как в детстве хотелось треснуть Гая — чтобы вокруг головы полетали птички. Лет в десять Гай бывал совершенно невыносим, да и я тогда была куда взбалмошнее, чем теперь.
— Придут, — твёрдо заявила Става.
Вечер поющих песков был, по словам Ставы, большим делом: послушать собиралось много-много лунных. Там непременно будут телесно все те, кто успеет добраться до города, а кто не успеет — заглянет глазами.
— Откуда ты знаешь всё это? Это же лунные, они же…
— Я много читаю, — отбрила Става.
— Про лунных?
— Про разное. Так вот, если отбросить все глупые возражения и эти ваши хаханьки, дело обстоит вот каким образом…
И маска смешливой девчонки снова ссыпалась со Ставы, как луковая шелуха. А из-под неё выглянуло что-то жутковатое, хищное, которое только и умело, что строить хитроумные планы, в которых никому кроме самой Ставы не отводилось роли краше пешки.
Она даже раскрыла свой блокнот, перелистнула и потыкала пальцем в навороченную схему из нескольких дюжин имён. Потом — споро начертила поперёк пустого разворота табличку с расписанием и тем, кого и где в это время можно попробовать расспросить. Вот, например, до заката…
У меня от всего этого быстро разболелась голова, а Дезире склонил голову скептично:
— На лунном празднике никто не станет сверяться с табличкой.
А когда Става опять заладила что-то про «подготовку к внедрению», отмахнулся:
— На месте разберёмся.
— Погодите-ка, — опомнилась вдруг я. — Дезире нужно во дворец под благовидным предлогом, и там он что-нибудь поймёт, хорошо… а я? Мне туда зачем?
— Тебя в плане не было, — согласилась Става. — Слушай, лунный, а с чего она вообще им сдалась? Или что же, эта золотая — ревнует тебя к каждому столбу?
— Шивин очень любопытна, — дипломатично сказал Дезире.
— Но ты с ней спал, да?
Я залилась краской, а лунный так крякнул, словно воздух застрял у него не в том горле и там лопнул.
— Луна миловала… мы с ней были знакомы, когда я ещё был… когда я ещё не был Усекновителем.
Несколько мгновений они со Ставой разглядывали друг друга. У Ставы в голове явно вертелись шестерёнки, желающие знать всё и обо всех (и чем более компрометирующего, тем лучше): в Ставе иногда просыпался полицейский, и тогда всем мгновенно хотелось, чтобы он уснул обратно, желательно — навсегда.
О чём думал Дезире, я не знала, но зато вспомнила о другом и пискнула жалобно:
— Так я наверное… не пойду?
— Вообще, ты тоже пригодишься, — задумчиво проговорила Става. — Для тебя найдётся подходящее дело. Хотя… Слушай, лунный. Будет сильно подозрительно, если она не пойдёт?
Дезире пожал плечами:
— Нормально будет.
— Ну, тогда можешь не ходить, — милостиво разрешила она. — Хотя дело для тебя есть. И ты подумай, говорят там очешуеть как красиво. Я знаю парочку людей, кто отдал бы почку за то, чтобы посмотреть дворец изнутри!
Мне ни к чему была чужая почка. Да и красоты хрустального дворца старших лунных, воздвигнутого жрецом Дарёмом Украшателем, были мне довольно-таки безразличны.
И я почти, почти отказалась.
Но потом я снова глянула на Дезире, смотрящего куда-то мимо, и на его сцепленные на столе белые руки, которые умели становиться светом, и на мраморный осколок, который я припрятала в тени швейной машинки — всё, что осталось от головы.
Там кто-то что-то знал. И это что-то могло помочь Ставе, и тогда она — как там она говорила, — арестует всех сама, а Дезире…
Дезире останется. Ему не придётся никого карать. Никто не умрёт, а ему самому не придётся уснуть.
— Я пойду, да, — сказала я, украдкой пожав под столом локоть Дезире. — Только ты объясни, что мне там нужно делать. И, это… вы не смейтесь только… я не знаю, что мне надеть.
lxix. / -xi.
Лунная мода — странное явление.
Если спросить самих лунных — настоящих лунных, тех, кто живёт в друзах по законам Луны, — они скажут, что не бывает никакой моды. Любые тенденции делают тебя вторичным, вынуждают повторять за кем-то и кому-то уподобляться. Всё это дурное и надуманное; всё это противно учению света.
Одежда — лишь оболочка, которая подчёркивает твою суть. Истинная сакральная геометрия учит выглядеть так, чтобы выглядеть собой. Чтобы быть собой, если вы понимаете, о чём я.
Если спросить людей, которые видели лунных вблизи, они, тем не менее, охотно опишут лунную моду. Потому что, как бы ни были противны свету тенденции, лунные все одевались неуловимо похоже: в странное, искрящееся и неуместное.