Чёрный прах [ЛП]

Даже сейчас я чувствовала, как его свет реагирует на близость моего.

Я чувствовала, как мой свет реагирует на него.

Я также чувствовала, что реакция была бы чертовски сильнее, если бы мой свет не был настолько закрыт, если бы я не закуталась в щиты в попытках держать его на расстоянии даже сейчас.

Подумав об этом и глядя в потолок, я осознала, что задышала тяжелее.

Я хотела отрицать это — отрицать то, что это значило, что я чувствовала, все те проклятые эмоции, что я ощущала — противоречивые вещи, которые сталкивались друг с другом и делали меня иррациональной. Я хотела отрицать ту часть меня, что хотела наорать на него, что хотела коснуться его, что хотела ударить его.

Я хотела винить здешний свет, этот проклятый золотой, белый и оранжевый свет, который морочил мне голову, который путал мысли, заполняя мой разум приливами и волнами света.

Я хотела винить его.

Я хотела винить его за все, что хотело подняться во мне, каждый образ и мысль, каждый фрагмент времени, которое мы разделили.

Я хотела винить его за напоминание.

Я хотела винить его за напоминание, каким бл*дским ублюдком он был.

Я не осознавала, что плачу, пока моё дыхание не перехватило.

Боль заполонила мою грудь, отчего стало сложно дышать, сложно наполнить лёгкие воздухом. Этот золотой свет врезался в эту боль, в моё сердце, моё горло, мой живот. Он душил меня, распалял мой свет, сбивал меня с толку, выбивал меня из баланса, из моего сознания.

Я ненавидела его. Бл*дь, я ненавидела его.

Его боль полыхнула во мне дугой.

Она ударила по мне как нож, словно он пырнул меня в центр груди.

Боги, это больно. Это было охереть как больно.

Я прикрыла глаза от этого золотого света, от шока этой боли, от его силуэта во тьме. Я постаралась молчать, не ахнуть, когда боль усилилась. И все же я издала тихий звук, поворачиваясь на бок и частично съёживаясь в позу эмбриона.

Даже тогда я повернулась к нему лицом.

Даже во тьме я повернулась к нему лицом.

Я не повернулась к нему спиной. Я не отвернулась.

Я не знала, почему.

— Я тебя ненавижу, — прошептала я ему. — Я тебя ненавижу.

Думаю, я знала, что он проснулся.

И все же его голос шокировал меня, пусть даже лишь тем, как низко он звучал.

— Я знаю, — произнёс он так же тихо.

Я прикусила губу, не ответив. Я знала, что он проснулся.

Хуже того, я хотела, чтобы он проснулся. Я хотела, чтобы он меня слышал. Я хотела, чтобы он чувствовал меня, знал, какую сильную боль он мне причинил. Я хотела, чтобы ему было не все равно. Более того, я хотела, чтобы он чувствовал себя так же, бл*дь, ужасно, как я. Я хотела, чтобы для него это было реальной вещью, а не какой-то абстрактной, непостижимой, теоретической штукой; реальной — такой же реальной, какими реальными для него были его собственные чувства.

Бл*дь, я хотела, чтобы он меня увидел.

Я хотела, чтобы он меня увидел.

Его боль снова полыхнула горячим неконтролируемым облаком, от которого я стиснула челюсти.

Я ощутила его усилия. Я слышала, как его горло шевельнулось при сглатывании, видела, как его губы приоткрылись, когда он постарался заговорить. Я чувствовала, каким он был потерянным, насколько он находился не в своей стихии. Я чувствовала, как эта боль в нем усиливается до невыносимых пределов, когда он прокручивал то, что я сказала, что он услышал в моем сознании.

Я чувствовала, как он старается контролировать это, скрыть от меня.

Я чувствовала, как он проигрывает это сражение.

Его свет ощущался таким невероятно юным.

Он ощущался таким невероятно юным.

— Я ненавижу тебя, — сказала я.

В этот раз мой голос надломился. Мои слова застревали во рту, такие тихие, что я даже не знала, можно ли было их разобрать.

Он повернул своё тело.

Он повернулся, чтобы очутиться ко мне лицом во тьме.

Он не пытался меня коснуться, и это тоже меня разъяряло.

Он не говорил, и от этого мне хотелось его ударить.

Он не шевелился, не отворачивался от меня во тьме.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я.

— Я знаю.

Я прикусила губу, глядя на слабый контур его лица в этом золотом и белом свете.

Я не решала его коснуться. Я вообще не решала потянуться к нему.

И все же мои пальцы свернулись в его волосах, сжимаясь в кулак.

Он не шевельнулся. Он не пытался увернуться от меня, хоть я и ощутила, как он вздрогнул, словно ожидал, что я его ударю. Я почувствовала, как раскрывается его свет. Я почувствовала, как что-то в нем делается совершенно мягким. Я почувствовала, как его свет раскрывается вокруг этой мягкости, его разума, его сердца.