Наполненный всем этим грузом на ежедневной основе, он садился в тот же, хорошо ему уже знакомый, грязно-жёлтого цвета, с отваливающейся краской, под которой виднелся металл, трамвай, произведённый в далёком 1988 году, по-хорошему его пора было бы списать и купить новый, здесь даже не нужно мнение эксперта, это можно определить лишь потому, то с каким скрипом трамвай работал, это могло вызвать шок у того типа людей, которые морщатся от звука гвоздя по стеклу.
Слава современным технологиям, парень мог надеть свои беспроводные наушники, включить в них режим шумоподавления и включить какой-то плейлист со современной музыкой, где дети богатых родителей пели о том, какие они крутые и как прекрасна их жизнь, что удивительно, это ведь оказывало большой успокаивающий эффект, да и сама музыка была сделана качественно, что не могло не радовать, жаль лишь, эта эйфория длилась ровно столько же, сколько играла музыка в ушах, как только наушники вставлялись обратно в кейс и последние ноты уходили из головы, все те же проблемы, что были раньше, возвращались, а порой и с гораздо большей тяжестью оседали в его голове.
Пока этот день не давал никакого повода, чтобы стать каким-то из ряда вон выходящим, это была обычная февральская среда в резко континентальном северном климате, всё было покрыто тонким слоем снега, смешавшегося с песком и выхлопными газами автомобилей, от того имеющего крайне неприятный серый цвет, температура была -10 градусов по Цельсию, поэтому приходилось держать руки в перчатках, иначе они покрывались неприятной красной коркой, которую придётся замазывать дома перед сном мазью. Виды города из окна трамвая тоже мало на кого могут оказать впечатления, разве что на жителя Папуа-Новой Гвинеи, который до этого жил в шалаше из листьев и палок, обычные панельки разных сортов от пяти до шестнадцати этажей, некоторые, правда, были покрашены в бежевые или розовые цвета, что придавало этой удручающей атмосфере хоть чуточку радости, а если сказать честно, то разве можно одной каплей молока изменить цвет целой чашки кофе?
Тут двери трамвая захлопнулись, и он наконец тронулся в путь с привычной ему скоростью и с типичным шумом, который периодически даже пробивался внутрь головы, обходя технологию шумоподавления наушников. Расплатившись с кондуктором, он увидел, что трамвай полупустой, что неудивительно, ведь большая часть людей уже давно добралась до дому, в трамвае сидели лишь пара рабочих мужиков, которые вкалывают и будут вкалывать до конца своей жизни, мама, одетая в спортивно-лыжный костюм, в который часто одеваются мамочки, с ней был её ребенок — маленький мальчик, одетый в светоотражающий комбинезон, наверное, поздно возвращались из гостей, пожилой мужчина около семидесяти лет с потрепанной хозяйственной тележкой, стоящей рядом, ровесницей трамвая, двое молодых парней-школьников, которые, судя по виду, шарахались по городу допоздна и теперь возвращаются домой, чтобы выслушать крики родителей и отправиться залипать в свои телефоны до сна, их жизнь пока наиболее беззаботна и прекрасна из тех, кто в этот момент находился в трамвае, женщина-кондуктор около пятидесяти лет, описывать её внешность и жизнь не имеет смысла, ведь вы и сами это понимаете.
Он сел в правую часть трамвая, где были двойные сидения, снял портфель, поставил себе его на колени, свалился головой на окно и наблюдал те пейзажи, которые видел всю свою жизнь, отключиться в сон ему не позволяла тряска, из-за которой он постоянно слегка ударялся об стекло, это причиняло ему дискомфорт, но он его терпел, сил, чтобы поднять голову, у него не было, а упасть головой на соседнее пустое сидение он считал дурным тоном, ведь чисто теоретически на следующей остановке может зайти много людей, которые начнут занимать места, а тут наглый лоб двадцати лет занимает целых два места, и мысли, что о нём в это мгновенье подумают люди, продолжали удерживать его голову на окне, да и не только в этот раз его волновало мнение людей, толпы... Он считал, что большинство людей — дураки, мало чем отличается от шимпанзе, но что иронично, он боялся и стеснялся мнения этих самых, по его мнению, приматов, что, конечно, вызывало в нём двусмысленные противоречия, но бороться со своим естественным «я» и делать в жизни то, что желаешь, а не то, как он думает, есть нормально, было гораздо выше его сил.