На третьем холсте девушка стояла на коленях, сложив руки перед лицом, как если бы она молилась. Сам зверь за свою жизнь не молился ни разу и мог лишь догадываться, как это делают. На щеках, тронутых румянцем, яркими серебряными струйками искрились слёзы. «За что ей было молиться? – вдруг подумал зверь. – Может, только за красоту, которой давились такие уроды, как я». Тут он впервые бросил взгляд в тот угол, где лежало распятье. Ему вдруг стало очень неловко, если не жутко. Немного подумав, он поднял его и положил поверх готового рисунка, после чего приступил к следующему.
На четвёртом холсте девушка танцевала в золотом свете звёзд. Возле её ног извивались языки костра, вздымая раскалённые алые искры к её струящемуся платью, а пламя оттеняло её от природы лоснящуюся кожу сине-красным. Выглядела она невероятно. Такая дикая, свободная, беспечная.
После пяти считать зверю было затруднительно, но он не остановился. Чем больше он рисовал девушку, тем ярче и лихорадочней её образ полыхал в его голове. Он не мог остановиться. Не мог и думать о еде. Даже ненависть отступила, сражённая этим странным незнакомым ему чувством, а вернее непостижимой волной самых разных переживаний, доселе некогда не трогавших зверя. Он не изображал её больше убитой или испуганной, только живой и счастливой.
«Зачем? – со скорбью думал зверь, – зачем ты попалась мне на глаза? Почему не могла сбежать, чтобы я не убил тебя…»
Тогда он хотел нарисовать ещё несколько рисунков, где ей бы удалось сбежать, словно это могло изменить нынешний исход, но вдруг зверь с ужасом осознал, что чёрный уголёк совсем истёрся, так что едва помещался в его огромных мозолистых пальцах. Он прочертил новую линию на последнем холсте, который он ещё мог бы успеть завершить. Уголь оставил широкий голубой след, но зверь едва ли удивился этому. Он поднёс уголь к холсту опять, и чуть ниже прочерченной линии и нарисовал её карие глаза.
Тут его сердце впервые в жизни сотряслось, перевернулось и больно укололо его в грудь, после чего отрикошетило в горло. Он едва не выронил остаток угля, когда закрыл локтем лицо, пряча от призраков слёзы.
– Прости… пожалуйста, прости, – простонал зверь. – Я тогда не знал, что ты такая красивая…
Он понимал, что не сможет ничего вернуть назад, понимал, что и от рисунков никому не будет пользы, но сейчас он не мог сделать ничего другого.
– Мне жаль… Прошу, если можешь слышать, прости меня. И все те, другие тоже. Простите…
Зверь не знал, как получить искупление, но почему-то понимал, что не достоин его. Пусть его сердце и сделало кувырок, а руки теперь могли создавать картины, он всё ещё не умел обличить свои чувства в слова, а потому с болью, затаённой внутри, запрокинул голову и издал душераздирающий вопль, который вспугнул ворон на крыши церкви.
Но глубокие карие глаза наблюдали за зверем с холста без всякого намёка на ненависть. Они были ясными и добрыми.
Зверь завершил последнюю черту её прекрасного лица. Он закончил свой последний холст, и эта работа была самой яркой из всех. На рисунке нельзя было найти ни единой чёрной полоски, кроме её прекрасных кудряшек, да и те были окрашены солнцем. Девушка стояла на лугу и собирала цветы в букет. Всё пространство под голубым чистым небом было усеяно цветами самых разных оттенков. Рисунок словно сам был пропитан ласковой весной и солнечными лучами. Девушка приветливо улыбалась, а в тёплых глазах лучилось счастье и прощение.
Зверь больше не рисовал. Чёрный уголь совсем источился, так что зверю пришлось втирать пыльцу, что прилипла к пальцам, зато он сумел завершить картину. Его дело было сделано, и он знал, что время уже вышло. Целый день за стенами церкви он слышал людей. От них не скрылся его вчерашний крик, поэтому они опять вышли на след, но бежать зверь не захотел. Он сидел в помещении и ждал, когда они придут за ним.
Дверь открылась не сразу. Полицейским пришлось постараться, чтобы вышибить её, но они знали своё дело.
– На землю, ублюдок! – крикнул один из вошедших. Он принёс с собой запах утра после дождя.
Зверь безмолвно подчинился и позволил им обездвижить себя. Все трое полицейских не переставали кричать на него. Когда они убедились, что крепко связали убийцу, то принялись бить зверя. Он стерпел все многочисленные удары, не проронив ни слова. Его взгляд не отрывался от последней картины. Оттуда на него смотрела девушка и она улыбалась. Но не так, как если бы насмехалась над ним. На её спокойном лице читалось благословение.