Копейка задрожала старыми немощными членами от могучих вибраций сабвуфера, но удар выдержала стойко. И даже лихо прыгнула с места, застучала, завыла и понеслась, рыча, по пустынным сонным улицам с подмигивающими жёлтым глазом светофорами.
Проспект был как проспект. Как тысячи таких же в тысячах советских городов – четырёхполосная дорога в хороводе безликих длинных восьмиэтажек. Фонари гасли, обгоняя грохочущий шарабан, а окна в бетонных муравейниках, наоборот, загорались тёплыми светляками – люди просыпались в новый серый день.
Женька прикусила губу. Она ведь тоже должна была сейчас зажигать лампочку в окне, с закрытыми глазами варить кофе, судорожно зевая и проклиная судьбу. А не мчаться по улицам незнакомого города далеко на юго-восток от того места, где находится контора, из которой её наверняка уволят за прогулы; где находится банк, которому она должна миллионы денег; где мечется по квартире Вовчик, изыскивая способы вырваться из заточения… Она зажмурилась – как же страшно! И как… легко?...
Вот и мост.
Женька с туристическим восторгом завертела головой. Мост соединял две части города – Новую и Старую – через волжский затон Разгуляй. Слева, вдоль моста, несла свинцовые воды Волга, под мостом полз ранний речной трамвайчик; справа, в глубине Разгуляя, дыбился стрелами подъемных кранов грузовой порт. А впереди…
Миновав мост, «копейка» ворвалась в прошлое. У Женьки в глазах зарябило от краснокирпичных, причудливых фасадов, фигурных башенок, крытых охряной или зелёной жестью крыш, резных решёток, балкончиков и арочных окон полуподвальных лабазов. Закружилась голова от карусели узких кривых улиц, то ныряющих в сырые ложбины, то вползающих на ветреный холм. Ещё немного и Женьку укачало бы, как на американских горках однажды, но, на её счастье, на ближайшем перекрёстке машина сбросила скорость. Водитель, почти улёгшись на руль, огляделся по сторонам и, наддав газу, заложил лихой поворот. Ударил по тормозам и выключил музыку.
Пассажирка от неожиданности клюнула носом в коленки, безропотно отдала вытребованную у неё «штуку» и выбралась из скрежещущей колымаги на нетвёрдых ногах.
Её окутала непривычная тишина. Может, конечно, такой абсолютной она показалась после недавнего грохота музыкальной таратайки… Женька потрясла головой, чтобы прогнать противный звон в ушах и осмотрелась.
Улочка была узкой – двум машинам не разминуться. Зато мощёной. Вытаращив глаза от удивления, прибывшая ковырнула носком кроссовка брусчатку – может, ей кажется? Не мудрено – впотьмах-то. На улочке было как-то особенно сумрачно – то ли от ещё не выползшего над горизонтом солнца, то ли от арки густых ветвей, что сплели над дорогой старые вязы.
Деревянные и кирпичные дома «с низами», причудливыми мезонинами, галерейками, резными балкончиками были неухожены и странны, как старухи в средневековых буфах. Какие-то из них серели седыми стенами, другие щеголяли облупившейся краской. Многие были определённо брошены – с заколоченными ставнями и заросшей травой входом. О некоторых же трудно было сказать определённо – теплится ли в них хозяйская жизнь.
Осторожно и медленно, глазея по сторонам, Женька двинулась по улице. Таксист выбросил её сразу, на перекрёстке, и газанул так ретиво, будто черти его за пятки хватали… Где же номер девять? А вот!
Большой, с подвальными окнами и кружевами под свесом кровли, но, в то же время, нелепый, широкий – он расселся вдоль узкой улочки дутой жабой.
Незваная гостья в нерешительности остановилась – удобно ли будить хозяев в столь ранний час? – и неосознанно передёрнула плечами, почуяв сзади чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, Женька успела заметить, как в доме напротив колыхнулась выцветшая занавеска. По соседству вспыхнул свет в окне, мелькнул чей-то тёмный силуэт.
«Наверняка, - Женька нервно почесала запястье, - здесь живут одни старухи. Им вечно на рассвете не спится. Так что нужная мне Марь Иванна тоже, видать, бродит по дому, пугая местных привидений…»
Она снова повернулась к дому номер девять – и вздрогнула.