- Ох, здрасте…
Материализовавшаяся у калитки тётка ничего не ответила. Она опиралась на грабли, которые под весом могучей туши, казалось, хрупнут сейчас, как спичка, пополам. Толстуха оправила повязанный на голове серый шерстяной платок и упёрлась пухлым кулаком в необъятный, многослойный бок.
- Мне бы Марию Ивановну, - неожиданно сипло выдавила Женька. – Она здесь живёт?
Хозяйка смерила её презрительным взглядом и поджала губы. Разговор клеился плохо.
- А это не вы, случайно? Я Женя Череда, тёти Фени… - Женька осеклась. Кто ж я ей?
- Наследница что ли? – догадалась тётка. – То-то я смотрю… За ключом либо? Ну пошли, пошли, наследница, вручу тебе твоё добро, - она призывно махнула рукой, вразвалку поворачиваясь к калитке, словно тяжелогружёная фура. – Пошли, говорю, не кусаюсь я. У меня уже и тесто под пирожки поспело, щас свеженьких… И чайку… А то пока обживёшься. У тебя, мабуть, и позавтракать нечем...
Женька облегчённо выдохнула и шагнула в калитку.
* * *
Ветер поменялся ещё ночью. Он перестал метаться, окончательно определившись, уселся поудобнее и покрепче, потому как надолго, и задышал в сторону севера, прогоняя холодный циклон. Володарьевцы, выбежавшие из дома поутру в пальто и куртках, ближе к полудню кто с радостью, а кто с раздражением, стали расстёгивать пуговицы и разматывать шарфы. После полудня наступила летняя жара. Под перекинутыми через локоть пальто потели бока, а демисезонные ботинки, казалось, повисли на ногах пудовыми гирями.
- Что за дурацкий климат! – следователь Марамыжиков бросил за окно брезгливый взгляд. – Вчера ещё была зима, сегодня ни с того ни с сего жара нагрянула.
- Резкоконтинентальный… - равнодушно пробасил его коллега, надкусывая бутерброд и одновременно тюкая пальцем по клавиатуре. – Как пишется презумпция или призумпция?
- Свалить бы из этой резкоконтинентальной дыры в Москву, - мечтательно потянулся Гришка. Потом захлопнул папку с делом, закинул её в ящик стола. – Я съезжу на Иркутскую. Договорился о встрече с директором риэлторского агентства, в котором потеряшка твой трудился. С Кащуком вроде всё вытанцовывается, но…
- Мой потеряшка? – собеседник поперхнулся бутербродом. – Он был моим, к счастью, так недолго, что я к нему и привязаться не успел.
- Ладно, Сева, не боись, - Гришка, натягивая куртку, кинул на него снисходительный взгляд. – Я его усыновляю.
- Ага, - Сева энергично закивал головой. – Я знал, к кому обратиться. Следователь Марамыжиков готов усыновить всех врагов человечества, дабы их впоследствии примерно наказать. Этакое олицетворённое злое добро…
- Уж не знаю, какое я там добро, мне эти отвлечённые эмпирии неинтересны. Но то, что я вскоре благодаря врагам, как ты выражаешься, человечества получу повышение, а ты всю жизнь в этом захолустье бытовую поножовщину разбирать будешь – к гадалке не ходи.
Сева запихнул остатки бутерброда в рот и вытер пальцы о джинсы:
- Ну-ну… Я здесь буду бытовую поножовщину разбирать, а ты её же, но в столицах. В чём принципиальная разница? В пейзаже за окном кабинета?
- Разница, друг мой недалёкий, в самоидентификации, - Гришкина шея побагровела. – И пейзаж за окном – да! – он тоже определяет нахождение личности на шкале определения её ценности!!
Сева расхохотался:
- Шкала определения… Чего? Ты в секту личностного роста попал? – Развеселившийся собеседник сделал трагическое лицо и провыл с придыханиями: - Выыыыйди из зооооны комфоооорта… в Москву!.. Тварь ты дрожащая или право имеешшшшшь?..
- Да пошёл ты!..
Гришка хлопнул дверью кабинета и быстро зашагал по коридору.
- Эй! – Сева высунул голову за дверь. – Что там с Кащуком? Ты так и не рассказал. Обиделся что ли? Эй!.. Ну подумаешь, - буркнул уже себе под нос, заныривая обратно, - пофилософствовали немного на отвлечённые темы… Чего психовать-то сразу?
«Жалкий, тупой, ублюдочный идиот! – билось в голове Гришки пульсом праведного возмущения. – Таким, как он, ничего не надо, кроме пива и футбола по телеку! Быдло! А ведь тоже, небось, считает, что он прав, тоже, вон, основу подводит под свою инертность, под свою лень, под своё раздолбайство! Такие, мало того, что сами из себя ничего не представляют, всегда рады обгадить чужие устремления!..»
Злость на этого вальяжного, смешливого, большого, как медведь, и такого непохожего на него самого человека, жгла Марамыжикова всю дорогу до машины и ещё половину пути к месту назначения. Потом Гришка взял себя в руки, с помощью давно испытанной медитативной практики заставил мозг успокоиться и переключиться. Итак…