Под ногами хрустела крошка битого кирпича, шнурки кроссовок облепили репьи. Анфиса зашипела, споткнувшись о врытую в землю железяку, и ойкнула, подвернув ногу на ржавой консервной банке. Всё же, не без проблем, она обогнула угол дома и прямиком двинулась на штурм разделяющего участки забора.
Вдруг зацепившееся за что-то боковое зрение заставило её повернуть голову к высоким, глухим въездным воротам. Оттуда ей, поймав прощальный луч заходящего солнца, мигнул Виталиковый «хёндай».
Анфиска, затаив дыхание, двинулась к машине.
«Нашла! Нашла! Я! Сама! Нашла!»
От волнения пересохло в горле.
Точно! Это его машина. Девушка подёргала запертые дверцы. Ладно… Надо выбираться отсюда. А потом пойти и умыть этого самодовольного следока…
- Господи, спаси и помилуй мя…
Анфиса вздрогнула и заозиралась, ища источник старческого, надтреснутого голоса. Звучал он глухо, будто из-под одеяла, но… всё равно… очень близко…
- Помилуй мя, душегубца и лихоимца презренного, даруй прощенье свое…
Откуда? Откуда? Анфиска заметалась, чувствуя, как паника захлёстывает её горячей волной. Душегубца?..
- Даруй мне, - дребезжал голос где-то рядом, почти за спиной, - отпущение прегрешений еси, ох… Помилуй мя, отец небесный… Прими душу заблудшего сына твого…
Заверещав резаной поросёй, незваная гостья кинулась бежать, не разбирая дороги, к спасительному лазу.
- В руци твоя предаюсь… В руци твоя…
______________________________
Марамыжиков был не в духе.
Сегодня он совершил непростительную глупость – позвонил Забедняевской невесте и попробовал договориться о встрече. Девица что-то мямлила в трубку невразумительное, ничего определённого так и не сообщив. Зато очень определённо выразилось Марамыжиковское начальство, призвав к вечеру подчинённого на ковёр.
Глава, видимо, уже пожурил правоохранительные органы в лице их начальника, за излишнюю навязчивость сотрудников. Посему сотруднику и были немедленно объяснены несуразность и возмутительность подобного поведения с помощью многозначительных взглядов и многозначных выражений.
Высеченный следователь плёлся по закатным улицам презренного Володарьевска домой. На душе было удивительно противно. Казалось, что из вязкого болота этого городка честолюбивому карьеристу не вырваться никогда. Что ж так не везёт-то? Кругом одна трясина – ухватиться не за что…
В кармане загудел телефон. Гришка поморщился. Кто там ещё?
- Г..григорий Алексан…рыч, - проблеяла трубка, - нужно увидеться…
… Когда Марамыжиков прогулочным шагом доплёлся, наконец, до условленного места – к парковому памятнику местному поэту – знакомое ему стриженное пугало уже переминалось на месте. Его испуганное лицо белело в темноте. И выглядело оно ещё более встрепанным, чем обычно, но без обычного задора. Необъятной ширины санкюлоты из дерюги обвисли мятыми парусами, а безразмерная футболка выделила худобу ссутулившихся плеч. Огромные кроссовки, увешанные репьями, выглядели клоунскими башмаками, а руки, которыми она себя судорожно обнимала, мелко вздрагивали. Наверное, от вечерней свежести…
Марамыжиков не стал комментировать её состояние. Подошёл молча.
- Я нашла его! – выпалила она, облизнув губы.
- Смысл жизни?
- Виталиков «хёндай»! Он в соседнем дворе, рядом с домом убитого.
Гришка помолчал, засунув руки в карманы джинсов и покачавшись с пятки на носок.
- Понятно. А что с лицом? За тобой черти гнались?
Анфиска потёрла ладонью лоб:
- Типа того…
* * *
Женьке не спалось.
В открытое окно спальни бил прожектор полной луны. Шевелились тюлевые занавески, создавая на потолке, стенах, полу жутковатую фантасмагорию ползущих, колышащихся узоров…
Видимо, под луну Женьку стали терзать тягостные мысли о нерешённых проблемах: ипотека… муж… квартира… дом… Что со всем этим делать? Жертва бессонницы страдальчески замычала, сползла с перекрученных от бесконечного ворочанья простыней и пошлёпала босыми ногами по тёплым деревянным половицам.