— Привет, Брайан, — сказал он, когда ирландец подошел вплотную. — Ты, надо полагать, не знаешь, где живет отец Ипифании? А если и знаешь, мне, понятно, не скажешь?
Ирландец сел, оглядел его, прищурившись, и произнес что-то на неизвестном Мазертану языке. Мазертан дернул головой и удивленно поднял брови, отчего Даффи поморщился и не без усилия перешел на латынь. Несмотря на странный акцент, англичанин смог разобрать слова.
— Друг, у тебя грустный вид, — проговорил Даффи. — Что тебя печалит?
— Я тревожусь о госпоже Хальштад. Она…
— In Latmae.
Мазертан ошарашенно уставился на Даффи, пытаясь сообразить, не вздумал ли тот насмехаться. Напряженное внимание во взгляде ирландца свидетельствовало об обратном, тогда, все еще недоумевая, он с запинкой заговорил на латыни:
— Э… меня тревожит Ипифания. Последнее время она плохо себя чувствует, а тут — разумеется, непреднамеренно — вчера утром ты расстроил ее внезапным появлением после многих месяцев отсутствия. Теперь же она получила плохие вести о своем отце и поспешила к нему. В такой тяжелый момент я хотел бы находиться рядом с ней.
— Ага. Так женщина тебе небезразлична?
Мазертан внимательно на него посмотрел.
— Ну да. А ты сам все еще чувствуешь к ней влечение?
Ирландец усмехнулся.
— Все еще? Понимаю. О нет, не то, что подразумеваешь ты, хотя я всегда высоко ценил… женщин. Я рад, что она поручила себя заботам столь достойного человека, коим ты являешься.
— О Брайан, благодарю тебя, сколь благородно с твоей стороны повести себя именно так, чем… по-другому. Будь проклят этот язык! Еще недавно я был лишен малейшей надежды, но теперь, возможно, кое-что из былого устройства удастся возродить.
— Из былого устройства?
Двое горожан проковыляли мимо, от души потешаясь над придурками, толкующими на церковном языке.
— Да. Ты… быть может, помнишь, на что я намекал прошлой весной, впервые здесь оказавшись.
— Напомни мне.
— Ну, некие могущественные силы призвали меня… — Мазертан было воодушевился, но тут же помрачнел. — Впрочем, лучше б они и не пытались. Все оказалось напрасно.
— Что бы тебе просто не рассказать мне о случившемся?
— Расскажу. Я… — Мазертан поднял голову, взглянув с уязвленной гордостью, — я возродившийся легендарный король Артур.
Седые брови Даффи поползли вверх.
— Не был бы ты столь любезен повторить последнее, с особым тщанием подбирая слова?
Мазертан повторил то же самое.
— Знаю, сколь странно это звучит, ибо много лет сомневался сам, но неоднократные видения вкупе со множеством логических доводов под конец меня убедили. Притом о возвращении Артура я знал много раньше, чем установил, что это я сам. Равно же нет сомнений, что возродились несколько моих людей, а некая высшая сила предопределила свести нас и направить для решающего разгрома турок. — Он поник головой. — Но все было тщетно. Людей я отыскал, но так и не смог пробудить их прежние души. Я открыл свой секрет графу фон Зальму и предложил принять командование частью сил, но в ответ заслужил лишь насмешку — надо мной вдоволь поиздевались и велели убираться. — Мазертан махнул в сторону двери. — И здесь, бесполезный в своем поражении, я повстречал Ипифанию. Однажды мне случилось заглянуть ей в глаза, и точно, как я впервые понял, что Артур возродился, стало ясно, что ей он был очень близок. — Он пожал плечами. — Стоит ли рассказывать дальше?
— Если возможно, еще немного.
— Она Гиневра. Боги милосердны! Пусть призывом к долгу мне не удалось пробудить дремлющие души своих людей, думаю, любовь даст силу пробудить ее душу.
Ирландец оглядел его с уважением, сходным с тем, что чувствуешь к ребенку, сотворившему нечто необычайно сложное, но полностью бесполезное.
— Желаю успеха, — промолвил он.
— Благодарю, Брайан! Я желал бы сказать, что сожалею о том, как…
Его прервал внезапный толчок и грохот, который, казалось, проникал сквозь пол. В один миг лицо Даффи изменилось, он вскочил на ноги и кинулся к входной двери, открыв которую, остановился, вслушиваясь. Несколько посетителей поежились от струи холодного воздуха и усилившегося шума дождя, но никто не осмелился протестовать вслух. Спустя несколько мгновений шум дождя прорезал еще один звук — пронзительный колокольный набат с часовни Святого Стефана.
— Господи! — выдохнул Даффи, в первый раз за сегодняшний день переходя на современный австрийский. — Это стена.
Опрокинув по пути несколько человек, он пронесся через трапезную, продымленную кухню и заднюю дверь на двор, разбрызгивая лужи, пробежал к конюшням, вывел из стойла упиравшуюся кобылу, не седлая, запрыгнул ей на спину и, выехав на улицу, пустил лошадь в галоп вдоль залитой дождем Ротентурмштрассе. На Соборной площади мятущийся разноголосым эхом гул колоколов оглушал. Прямо на мостовой, несмотря на изливающиеся из серых туч потоки дождя, на коленях молились люди.