Западный ветер вливался в улицу, точно пущенная в шлюз вода, и, чтобы накидка перестала обвивать лодыжки, ирландец свернул в аллею, которая должна была вывести к северным воротам мимо церкви Святого Рупрехта.
Из-под дверей и закрытых оконных ставен теперь проникали приятные ароматы горячего хлеба, капусты и пылающих в очаге дров.
«Примерно пятнадцать лет назад, — вспомнил он, — в такой же вечер я повстречал Ипифанию Фойгель. Ей было тогда лет двадцать пять. Худенькая, если не сказать тощая, темноволосая девушка, которая, вроде того как некоторые люди могут думать на иностранном языке, ухитрялась мыслить причудливыми и трогательными образами; вечно подавленная или восторженная от ерунды, подкрепляющая свои суждения неуместными стихами или цитатами из Библии.
Я позировал ее отцу, — вспоминал Даффи, — который в то время еще был уважаемым живописцем. Он намеревался писать Иоанна Крестителя или кого-то еще и привязался ко мне в таверне, сказав, что я как нельзя лучше соответствую этому образу. Задуманная картина, до завершения которой оставалось несколько недель, называлась “Святой архангел Михаил”, и к концу намеченного срока я безнадежно влюбился в его дочь.
И вот как застал нас год 1529-й: Фойгель — безумный слепой старый пьяница, Ипифания — седая кошелка, почти без остатка былой привлекательности, а я — покрытый шрамами старый кот с дурными манерами и без видов на будущее, и все мы сидим, точно бараны на бойне, в преддверии турецкого штурма».
Ирландец расхохотался и исполнил несколько коленцев из джиги, ибо показалось ему, что, пусть со стороны и даже для него самого все выглядело именно так, на деле до финала истории было еще очень далеко.
Он пересекал маленькую площадь вокруг уснувшего фонтана, когда хлопанье крыльев над головой заставило его взглянуть вверх, и благостные мысли упорхнули, как вспугнутая стайка воробьев. Двое черных человекоподобных созданий кругами спускались к нему с неба. Лунный свет поблескивал на трепещущих крыльях, изогнутых ножнах и — странное дело — сабо на толстой подошве.
В ужасе Даффи инстинктивно схватился за рапиру, но левая рука застыла, не успев коснуться эфеса. Внезапно странное чувство овладело им, словно внутри неведомый возница оттеснил его и перехватил вожжи. Даффи в замешательстве наблюдал, как его собственная левая рука извлекла взамен кинжал, потом острое лезвие распороло ладонь его правой руки, так что кровь хлынула прежде, чем оно вышло наружу.
«Постойте, дьяволы, — подумал он, — каких-нибудь две минуты, и я раскромсаю себя на куски, избавив вас от хлопот».
Он пытался восстановить управление телом, но чем сильнее он старался сопротивляться теперешнему своему состоянию, тем больше оно упрочивалось.
Рассеченная правая рука теперь извлекла рапиру и опустила ее острием вниз, так что клинок скреб по булыжнику; кровь сочилась сквозь пальцы и стекала из-под изогнутой гарды на клинок. Левой рукой он взвесил кинжал с закрытым эфесом — тем временем рослые создания сложили крылья и приземлились, сабо стукнули о камень — и выставил его для защиты. С расстояния всего в дюжину футов создания уже не так походили на людей. Их глаза были слишком велики, приплюснутые лбы вытянуты параллельно длинным ушам, широкие плечи горбились, а рты, вернее — пасти, оскалены в застывшей волчьей ухмылке. Даффи едва успел их разглядеть, как одна тварь поднесла к губам дудочку и заиграла пронзительную мелодию.
Прорычав проклятие на непонятном языке и продолжая волочить меч по мостовой, что причиняло нешуточную боль, Даффи метнулся к дудочнику и рубанул кинжалом, целя ему в голову. Существо в замешательстве отскочило, хлопая глазами. Его товарищ что-то прочирикал с явной досадой и указал на меч ирландца, где по ложбинке клинка кровь стекла уже до самого кончика, затем выхватил длинную скимитару и, переступая, точно насекомое, двинулся на Даффи, тогда как дудочник вновь уселся и возобновил леденящую кровь музыку.
Нацеленный в шею молниеносный выпад скимитары Даффи отбил гардой кинжала, подавив при этом порыв ответить, так как кинжал был слишком короток. Все же он рассмеялся, ибо движение уже было его собственным и он вновь контролировал свои действия.
Тут же, парировав другой выпад, он краем глаза заметил, как при соприкосновении кинжала со скимитарой от острия меча, скребущего по булыжнику, разлетелись искры. Внезапно его осенило, что стоит оторвать меч от земли — и он погиб.
Атаки дьявола становились все яростнее, и фехтование кинжалом против скимитары требовало от ирландца всех его сил и ловкости. Дудочка играла все быстрее и громче, и синий огонь вспыхивал и струился по острию меча Даффи, вторя безумной круговерти атак и отходов.