— Джим, — певуче сказала она, — это инспектор Брук.
Джим удивился, положил «ковбоя» на диван и пошёл к телефону. Минуту он слушал молча — он всегда слушал молча, — потом вернулся в комнату и сообщил:
— Наверное, что-нибудь экстренное, раз звонит сам Брук. Надеюсь, что к вечеру вернусь.
Он надел непромокаемый плащ, достал из ночного столика две жевательные резинки с привкусом ананаса, поцеловал сына и жену и вышел. На лестнице он услышал, как Томми спрашивает: «А папка принесёт мне Джумбо?..»
Мотор автомобиля не хотел разогреваться, фыркал и глох, было холодно, моросил дождь, и шестерня стартёра проскакивала. Джим нервничал и, выезжая из гаража, чуть не задел крылом за столб, тихонько выругался, нащупал в кармане жевательную резинку, сунул её в рот и вскоре почувствовал на языке сладкий привкус. Джим открыл окно, и прохладный, влажный ветер ударил ему в лицо.
Инспектор Брук и четверо полицейских уже стояли перед зданием. Они были в плащах, как и Джим, и казалось, что они всё делают и говорят как-то мимоходом, думая о чём-то совсем ином. Они расселись молча, сел и инспектор Брук и сообщил Джиму адрес. Джим включил мотор и, не сказав ни слова, поехал; он никогда ни о чём не спрашивал, ничему не удивлялся и не делал никаких замечаний — за это его и любили.
Дождь усиливался, небо над Нью-Джерси быстро потемнело. Это был неприятный вечер 17 февраля 1954 года. Как раз в тот момент, когда вспыхнули уличные огни, Джим затормозил. Машина, чуть забуксовав на мокром, асфальте, остановилась. Было семь часов.
Инспектор Брук и трое парней вылезли из машины, перешли улицу и вошли в дом напротив. Джим погасил фары и включил стоп-сигнал. Его сосед, который не вышел с Бруком, зажёг сигарету и протянул пачку Джиму; Джим поблагодарил и тоже закурил. Они сидели в вечерней тишине, молчали и курили. Машина наполнилась дымом. Капли барабанили по крыше автомобиля и стекали по ветровому стеклу, мешая смотреть. Минут через двадцать сосед Джима достал часы и сказал:
— Что-то долго… Чёртовы сопляки.
Джим ничего не ответил. Его немножко удивило, что этот человек таким странным голосом, будто через силу, говорит о каких-то «сопляках». Вряд ли это относилось к инспектору Бруку и его коллегам. Джим взглянул на него. Он знал этого человека по двум-трём выездам. Это был довольно крупный мужчина лет сорока, с худощавым, не лишённым привлекательности лицом. Когда он засовывал часы обратно в карман жилета, цепочка запуталась у него между пальцами, и Джим заметил, что его рука дрожит. Старомодные часы были немножко неожиданными у человека такой профессии.
Ещё четверть часа они сидели молча. Шумел дождь, холодный зимний дождь, к тому же поднялся ветер, так что сидящим в машине казалось, что их окатывает струёй из брандспойта.
— Что они так долго возятся? — снова сказал сосед Джима. Быть может, он ощущал потребность говорить, чтобы не чувствовать в эту минуту одиночества: он предложил Джиму ещё одну сигарету и заглянул ему в глаза. Вероятно, он завидовал его спокойствию и равнодушию или хотел понять, о чём Джим думает.
— Вы знаете, где мы? — спросил он вдруг подозрительно и, когда Джим, удивившись, ответил утвердительно, повторил громче и настойчивее: — Знаете, за кем мы приехали?
— Это, собственно, меня не касается, — ответил Джим неуверенно. Хотя этот человек и не был начальником, он мог донести Бруку.
Сосед не ответил; он заёрзал на сиденье, вытащил из-под себя полы смятого пальто и плотнее закутался в него, потом снова откинулся на спинку и сказал:
— Мы приехали за детьми Розенбергов.
Джим затянулся сигаретой и попытался выпустить дым колечками, но это ему не удалось. Дети Розенбергов… Джим выпрямился, быстро вынул сигарету изо рта, взглянул на соседа и спросил:
За детьми Юлиуса и Этель Розенбергов?..
— Да, — ответил полисмен, — за детьми казнённых Розенбергов. За Майклом и Робертом Розенберг.
«Ни о чём не спрашивай, — упорно думал Джим, — ты здесь только шофёр, и ничего больше. И при первой возможности ты снова вернёшься на фабрику. Молчи, не суйся, это не твоё дело, сиди, а когда прикажут, включай мотор, за это тебе платят деньги. Держи язык за зубами, держи язык за зубами, этим ты завоевал хорошую репутацию, за это тебя любят».
Вот почему: тишина в машине не была нарушена, лишь дождь барабанил по крыше то тише, то громче.
Джим Гарднер слушал передачу о казни Юлиуса и Этель по радио. Это был трагический репортаж, захватывающий и волнующий. Через Юлиуса пришлось три раза пропустить ток, прежде чем он умер, через Этель — пять. У предателей тяжёлая жизнь. И вообще это особенные люди…