— Конечно, — повторил голос за спиной, — по-моему, это пропащие люди. Испорченные коммунистической пропагандой… А потом, как поступили бы вы, инспектор, если б ваших родителей.
— Прекратите эту болтовню, — заорал вдруг рассвирепевший Брук. — Мои старики не предавали Америку!
Никто не шевелился, только сосед Джима дрожал теперь уже всем телом. Может быть, его лихорадило, а может быть, в нём разыгрывалась страшная борьба между служебным долгом и всем тем, что он унаследовал от отца и деда вместе со старомодными часами. Брук положил ему руку на плечо:
— Милн, в одиннадцать смените Бентона в доме.
А мы, ребята, немножко соснём.
В машине воцарилась тишина. Дождь прекратился, улица перед домом, где жили дети Розенбергов, оживилась, а потом с приближением ночи снова затихла. Она была далеко от центра. Брук и остальные двое устроились на узком сиденье и попытались уснуть. Вскоре один из них захрапел.
Джим Гарднер сидел в раздумье. Он вспоминал о своей белокурой жене Барбаре; она наверняка огорчена, что Джим не вернулся к ужину, и сынишка, должно быть, обижался, что лёг спать без обычного поцелуя. Но утром, когда Джим вернётся, он по-мужски успокоит обоих — служба есть служба, и знаете что — пойдёмте в воскресенье все вместе в парк! Томми будет качаться на качелях и взлетать к самому голубому небу. Джим поднял глаза и увидел, что горизонт очистился и появились звёзды. Он решил тоже вздремнуть.
Некоторое время он сидел в полудремоте, прислушиваясь к дыханию остальных и храпению спящего. Потом вдруг вздрогнул, взглянул на часы и тронул соседа за плечо:
— Без четверти одиннадцать…
— Знаю, — ответил Милн. — Я не сплю. — Он говорил шёпотом, и в этом шёпоте была ненависть, что-то мстительное, жестокое, такое, от чего Джим ужаснулся и совершенно очнулся от сна. Когда Милн вылезал, в машину ворвалась струя холодного воздуха. Брук поднял голову и сказал Джиму:
— Включите отопление, Гарднер.
Через несколько минут пришёл человек, которого Милн сменил у дверей Мирполей. Он громко ругался и тёр затёкшие мышцы. В машине он притих и только протягивал пальцы к радиатору.
— К чёрту такую работу… из-за пары сопляков… И с родителями не было такой мороки, как с детьми…
Джим снова попытался уснуть. Но лишь только сон начинал одолевать его, он с ужасом просыпался — а вдруг приснится, что дети Розенбергов слушают радио:
«…В эту минуту, уважаемые радиослушатели, чиновник министерства подходит к пульту и бросает взгляд на стрелки вольтметров. Приближается последнее решительное мгновенье, уважаемые слушатели, когда заслуженное наказание…»
— Нет! — вскрикнул Джим Гарднер.
— Что случилось? — удивлённо спросил его сосед.
Джим опустил голову, потом приоткрыл окно, вдохнул холодный воздух. Лето было далеко, но в воздухе слегка пахло магнолией, опьяняюще, чуть гнилостно, словно там, в той дивной стране из песни Аллена. Джим спал, и никакие сны не оживляли его тяжёлой дремоты.
— Пошли, ребята, — послышался, словно издалека, голос инспектора Брука.
Светало. Над Нью-Джерси стлался туман. Снова пошёл дождь. Полицейские за спиной топали ногами, кряхтели, просыпаясь; Джим пришёл в себя. На лбу его выступили капельки пота, рубаха прилипла к спине. Он выключил отопление. Все ушли в дом, и Джим остался в машине один.
И тут где-то очень далеко в его отупевшем и ещё сонном мозгу блеснула мысль, самая простая и саман настойчивая из всех мыслей, которые когда-либо приходили ему в голову: «Включи-ка мотор, Джим Гарднер, дай газу и прочь отсюда! Подальше! Не будь соучастником, не помогай этому страшному похищению! Как же ты будешь жить, как же ты будешь катать Томми на коленях, как пойдёшь в кино с Барбарой смотреть прекрасную Дороти Лемур, если…»
Но полицейский шофёр не поднял руку, чтоб завести мотор, не сдвинул рычажок стартёра, не нажал педаль. Томми очень кашлял в старой квартире. И молочник каждое утро оставляет на пороге белую бутылку молока, у которого вкус «семи урожайных лет»…
Из дому выходят Брук и его люди. Они ведут Роберта Розенберга и Майкла Розенберга.
Джим Гарднер не смотрит в ту сторону, но он слышит, что шаги приближаются, что кто-то отворяет заднюю дверцу машины, что люди влезают, рассаживаются и хлопают дверьми. Брук садится вперёд, к Джиму, и спрашивает:
— Где Милн?..
— Не знаю, — отвечает голос за Джимом, — он не приходил.
Может быть, тогда в голосе Милна не звучала ненависть, может быть, это было отчаяние?
Брук удивлён, но тотчас же принимает решение и приказывает: