— Нет, документы с грифом «секретно» или «ДСП» («для служебного пользования») не могли. Их могли не изучать, но на всякий случай всегда поместили бы в закрытый архив. Тем более если речь шла о научных изысканиях. В документах речь шла не о церкви, а о шпионаже и секретном оружии, — предположил я.
— Папа кое-что рассказал. Картонная коробка была спрятана в комнату, где хранились какие-то документы, но не на открытых полках, а в больших металлических сейфах. Все сейфы были опечатаны и закрыты на замки с кодом. На коробке стояли печати, оставшиеся от прежних владельцев, и везде гриф «секретно».
Коробку не разрешили выносить в общий зал. В хранилище стоял стол с настольной лампой на противоположной стороне от окна, только там. Что было в коробке? Коробка была почти пустая. Лежали там три тонкие тетради и дело о смерти…
Все три тетради принадлежали нашему земляку приват-доценту Дмитрию Николаевичу Поклонову. Первая тетрадь напоминала научную статью. Там был текст — различные формулы химические и таблицы. Папа смеялся, что из прочитанного он понял только начало и конец. Текст рассчитан только на узких специалистов; из выводов ничего не понять, кроме одного: «производство таких материалов в современных условиях с современной техникой не представляется возможным». А ниже стояло: «Достаточно для научного доклада. Производство возможно, но очень опасно из-за неизученности последствий применения. Степень опасности — НАИВЫСШАЯ». «Наивысшая» подчёркнуто и обведено красным карандашом. Другая тетрадь была его дневником. Заканчивался дневник записью, относящейся к 1918 году, февраль:
«12 февраля 1918 года. Лаборатория опустела. Все разбежались. Охрана приказала сдать все записи. Надеюсь, что работа возобновится. Кто бы ни был у власти, рано или поздно поймут опасность производимых опытов. Это не мистика и не суеверия. Это техническое преступление.
Кто-то открыл этим мерзавцам тайну "замещения", сами они не смогли бы этого достигнуть никогда. Они упиваются своей властью, как любые террористы. Страх — их оружие. Я понял лишь то, что это в принципе возможно. Но не могу даже приблизиться к вопросу: "Как это происходит?"»
Дальше он писал, что уверен в том, что члены организации, а он пришёл к такому выводу — действовала именно организация…
— Об этом, кажется, и погибший Романовский рассказывал, помните? Ну вы же сами нам рассказывали, бабушка Мила! — перебила Лиза рассказ.
— Да помню я, помню, Лиза. И Поклонов об этом прочитал в бумагах Романовского и ещё раз повторил. Не для себя повторил, для тех, кто за ним последует. Уж больно опасной представлялась ему деятельность этой организации. Ведь они и сами не понимали, чем владели.
— Скажите, вы всё запомнили так подробно?
— Ну не всё. Папа ведь кое-что переписал, хотя делать это было нельзя.
— И это кое-что любопытная девочка читала…
— Читала и мечтала. Было страшно, но очень интересно.
Бабушка Мила встала и подошла к шкафу. Открыла дверцу и вытянула семейный альбом с фотографиями.
— Сейчас вам покажу.
Она перелистывала страницы, вглядывалась в снимки быстро, без сентиментальности, как смотрит на фото исследователь.
— Так, так. Ну вот. Это мой отец. Здесь он ещё в форме. Это, наверное, последний его снимок. Дальше в форме он не фотографировался. Он вообще не любил фотографироваться. Больше сам снимал и чаще для работы. Вот нашла. Это приват-доцент Дмитрий Николаевич Поклонов.
Мы наклонились над альбомом, чтобы получше разглядеть фотографию. Снимок уж пожелтел, и углы были поломаны, но в целом сохранился он хорошо. На снимке был человек с традиционной маленькой бородкой и усиками, в пенсне, в кителе и с прекрасным одухотворённым русским лицом.
— Красивый человек. Русак.
— По характеру — да. И Россия для него была единственной Родиной. За неё и погиб. А вот что касается корней… Там длинный список. Матушка у него русская была, коренная, а по отцовской линии и поляки, и татары… Да какая разница.
— И то правда. И что же с ним дальше было? — спросила Лариса.
— Он погиб тогда же, в 1918-м, в марте. Нашли на улице, зарезали его. А была ли это случайность или преднамеренно, уж никто и не разбирался. Некому было. А вот документы, к счастью, сберегли. Хотя осталось их мало: немного из дневника. Только папа говорил, что дневниковых записей было очень мало.
Первый исследователь, Романовский, изучал свечи, как оружие еретиков. Он закончил, если я не ошибаюсь, Петербургский историко-филологический факультет. И даже готовился стать преподавателем. Но по натуре он был исследователем и авантюристом, и если вставал на след, то шёл до конца. Кто-то ему подкинул тему инквизиции и тайных обществ. Он имел какие-то связи в Министерстве внутренних дел, какие-то в среде дипломатической… Я, простите, технарь, инженер-технолог и могу приврать, тем более женщина я в возрасте, мне это уже не грех, поправьте меня, если что не так. Это я к чему, он настолько заинтересовался всякой мистикой, а в те времена, как их называли-то, прости господи, из головы вылетело… ну тех, которые духов вызывали…