Чёртовы ублюдки
[Чёртовы ублюдки]
Из печи пахло свежеиспечённым хлебом, а за распахнутыми настеж окнами плыл густой туман. В узкой комнатке, помимо печи, стояло две скамьи вдоль стены, закрывающие грязные разводы на бревенчатой кладке. На одной из таких скамеек сидел грузный, крепкий мужчина в широкой потёртой рубахе. Он крепко сжимал кулаки, напряжённо вглядываясь в тёплый свет огня из горнила.
Сегодня была исключительно тихая ночь.
※※※
Колобок – так его ласково называли родители – вырос стройным, подтянутым юношей с пшеничного цвета кожей и длинными ногами. Если бы не уродливый шрам на пол-лица, будто морщинистая засохшая корочка хлеба, белокурого молодца с тёплыми карими глазами можно было бы даже назвать симпатичным.
Всего в семье их было трое – отец, матушка и он. Они жили на окраине леса и вели ничем не примечательную жизнь. Летом Колобок ходил с главой семейства на рыбалку, осенью – в лес на охоту или по грибы-ягоды, чтобы холодными зимними вечерами заваривать горячий чай со смородиновым вареньем и смотреть, как на улице падает снег.
В свои восемнадцать лет Колобок умел обращаться с ножом, разделывать дичь и чувствовать, на какой из троп поджидает ужин, а на какой – верная смерть.
– Сынок, ты и правда вырос. Уже выше меня стал. А какой плечистый, а! Куда так ввысь спешишь то? – матушка часто вздыхала с притворным неудовольствием, разглядывая своё чадо со всех сторон. В глубине её глаз Колобок видел крепкую привязанность, а также бесконечную гордость и легкую печаль, будто она боялась забыть то время, когда он, ещё будучи карапузом, цеплялся за неё и ласково кричал «мамочка».
– Немного вырос. – Колобок ребячливо надул губы, опустив подбородок на плечо матушки, – Но вы же не выгоните меня из-за этого, правда?
– Вот ещё! Сам уйдёшь, когда время настанет. – она подошла к столу и пододвинула к сыну тарелку грибной каши с кусочками варёной крольчатины.
Колобок послушно сел и, лучезарно улыбнувшись так, что на щеках его выступили две очаровательные ямочки, медовым голосом ответил:
– Конечно, матушка.
– О чём толкуете? – в этот момент с улицы в избу вошёл отец с перекинутым через плечо ружьём. Покрытый кровью с ног до головы, он нёс в руках свежую лисью тушку. Вся его грудная клетка была в царапинах от когтей, но, несмотря на это, на лице охотника играла довольная улыбка. Заметив, как выпучилась на него жена, мужчина хохотнул и бросил добычу прямо в её объятия, – Это не моя кровь. Убери-ка.
Проходя мимо стола, отец остановился рядом с Колобком и, не удержавшись, растрепал непослушные волосы сына. На кончике носа у юноши запечатлелся остаточный запах крови, влажных веток и дыма от костра. Папин запах.
– Каф прохла офота?
– Сядь нормально. – насупив густые брови, отец слегка стукнул его по спине, отчего Колобок взвизгнул, размахивая лопатками как крыльями. – В пенёк превратишься.
– Лафно…
Убирая дичь в погреб, матушка слышала весь разговор и, втайне наблюдая за взаимодействием мужа и сына, тихонько посмеивалась. Вскоре семья из трёх человек собралась за столом в полном составе: Колобку то и дело подкладывали мяса, грибов в тарелку, из-за чего юноша всё время сидел с набитыми щеками. Когда он смеялся, часть еды выпадала, отчего смех становился всё громче, захватывая сердца окружающих своей безмятежностью и любовью к миру.
После ужина они пошли спать: Колобок на печке, а родители на скамьях подле неё. Заснул молодец быстро и крепко, прямо таки богатырским сном. Обычно он беспробудно спал до утра, но этой ночью на душе у него было неспокойно. Колобок постоянно ворочался, находясь на границе между мечтой и реальностью.
Вдруг в тиши раздался скрип половиц. Колобок тут же вскочил, со спеху ударившись маковкой о дымоход.
– Ауч!..
В воздухе воняло мокрой псиной. Солоноватый, влажный запах крови достиг его носа, отчего Колобок испуганно взглянул вниз:
– Ма, па, что произошло?!
Спрыгул. Ноги испачкались в чём-то холодном, вязком. Но Колобка это мало волновало – там, в открытом проёме, стояла мужская фигура в чёрной одежде, сливающаяся с тенью ближайшего дерева. Фигура быстро исчезла, оставив за собой лишь остаточный след. Колобок не запомнил ни его лица, ни роста, ни строения тела – но запах гнили, болота и слякоти рваным шрамом вырезался на подкорке.