– Ма, па… – юноша наконец посмотрел на пол. Он стоял на слиянии двух алых рек, берущих устья из двух высот – одной белой и тонкой, второй мускулистой и поджарой. Колобок проследил за тем, как чёрно-бурая жидкость из их шей, пропитавшая половицы, обволакивала его пальцы ног, словно шёлковый платок. Разрезы на шеях были ровные, без лишних движений, явно сделанные рукой мастера. Колобок присел на корточки, ловя ладонью алые капли с твёрдыми квадратными сгустками.
Его голова была по-прежнему пуста, а тело – онемевшим, когда он поднес пальцы ко рту и слизнул сгусток.
– Ужасный вкус, – сказал он сам себе и неожиданно рассмеялся с перекошенным болью лицом, – Матушка, отец, почему вы до сих пор спите? – он подполз к трупам и лёг на животы родителей сверху, пытаясь то ли отогреть, то ли ощутить проблеск дыхания. – К нам кто-то пробрался, па. Но у-уже всё хорошо!
Когда ответа не последовало, Колобок улыбнулся пошире, с любовью во взгляде погладив мать по бледной щеке:
– Кажется, я не наелся, м-ма… Чт-... что мне делать, ма? Почему же вы до сих пор молчите?..
Другая его рука шарила по краю кровати, не находя себе места. Мальчишеские суставы то и дело дрожали, будто в тени кто-то дёргал за ниточки. Внезапно эти пять пальцев почувствовали под собой обрывок ткани.
Колобок осторожно ощупал её. Кусочек ткани был мягким. Тонкие нити из неизвестного материала сплетались в круглый узор в центре. Когда исследовать больше было нечего, Колобок обиженно поджал губы:
– Я н-не могу… это принять. Вставайте, вставайте же!
На последней «же» голос Колобка сорвался. Теперь в пустой избе раздавались лишь глухой вопль, заглушаемый потоком слез и соплей.
В груди юноши ныло и болело, хотелось укутаться в объятиях матери и прижаться к груди отца.
Ах, точно, они же холодные.
Ах, точно, они же мёртвые.
Ах, точно, теперь компанию ему составляют только бешеный стук в висках, боль в горле и ненависть к ублюдку, лишившему его родительского тепла.
– Я на… найду тебя, – с налитыми кровью глазами проговорил Колобок. – Я уни… ун… уничтожу тебя, кто бы т-ты… ни был.
В неприметном углу дома на чугунном крючке висело отцовское ружье. Убийца не забрал его, хотя оно было, наверное, самым ценным, что имелось в доме. Колобок крепко сжал ствол потными и чумазыми пальцами, а затем, закинув его через плечо, на манер бывшего хозяина оружия, вышел из дому.
Этим вечером Колобок перестал чувствовать биение собственного сердца. Пальцы и голова были слишком лёгкими и какими-то неродными, будто уродливый шрам с лица разросся вглубь тела, превратившись в колючий терновник.
Он лишь хотел уничтожить. Уничтожить. Уничтожить…
※※※
Утром в лесу пели скворцы. Сквозь белые стволы берёзонек скользил солнечный свет. На поваленном стволе дуба сидел Колобок, каждые две минуты поворачивая на вертеле над костром зайчатину. Рядом с ним примостилось ружьё. Щёки его, штаны, да новые сапоги были измазаны в медвежьем дерьме – то же самое добро лежало вокруг импровизированного лагеря. Хозяина леса Колобок благополучно обошёл. Запах тины, что вёл его в определённом направлении, затерялся где-то в этой местности и попросту исчез. Из-за того, что на земле лежали горы листьев, следы беглеца не было возможности найди. Колобок всё же человек, а не собака.
– Р-р-р…
Говоря о собаках. На аромат жареного мяса сбежалась стая волков. Обычно они не охотятся в такое время, но, судя по впалым бокам и бледным носам, волки долгое время голодали. Особенно кровожадно на кролика смотрел вожак стаи, но под взглядом Колобка даже лапой не сдвинул. Почему-то альфе казалось, что если он пойдёт против этого… странного существа, похожего на человека, его желудок вывернут наружу, натянут на руку и отправят в полёт.
Колобок снял кролика с огня, ловко разделал на два куска, после чего бросил ту часть, что осталась на палке, волкам. Вожак зарычал, быстро схватил в зубы еду и кинул в центр стаи. На него налетело пять волков, худых, как спички. Колобок молча смотрел, с какой жадностью они вгрызаются в мясо, раскусывая клыками кости. Понаблюдав ещё немного, он осторожно взял ружьё и прицелился.