Михей свистит.
— У-ти-иль! — свистит он. — У-ти-и-иль!
И еще раз:
— У-ти-иль!
Тишина.
«Еще раз, еще раз, — думает он, — свист уже прошел в ее сон. Она уже думает во сне: посвисти мне еще раз; посвисти мне — и я проснусь; ну, посвисти мне…»
Михей свистит.
— У-ти-иль! — свистит он. — У-ти-и-иль!
Кончилась тишина: шуршит макинтош. Михей взглядывает на койку коммерсанта: там все тихо, спокойно. Шуршит ее макинтош. Она приподнимается, сонная, на локтях, она выпростала одну руку из-под пледов и стирает ладонью тень со щеки. Милую тень с мягкой щеки. Глаза ее еще закрыты, блаженно закрыты («…и хорошо, что закрыты»).
Михей свистит.
— У-ти-иль! — свистит он.
Она скидывает с себя пледы, садится на койке.
«Милая-милая! Подойди, Утиль! Подойди, Утиль! Сейчас подойдет…»
— У-ти-иль! — старается Михей. — У-ти-иль!
Он не смотрит на ее койку. Он свистит и закрывает глаза. Потом открывает и взглядывает на стол.
На столе лежит хлородонт — бело-синяя туба.
На секунду он видит ее, эту тубу, яркую, как сигнал.
И вдруг замечает, продолжая свистеть с увлечением: свистит он сейчас — черт знает что!..
…Вместо слова «утиль», вместо имени миссис Утиль, он начал высвистывать… мотив «Яблочка»…
Случилось невероятное. Он еще всего не осмысливает. Но это невероятное продолжается. В самом деле. Это не сон.
Он свистит. Он свистит громче и громче:
— Э-эх, я-блоч-ко, ку-ды ко-тишь-ся… У-у-ти-и-и… у-у-ти-и-и… У-у-ти… У-у-ти-и…
Невероятное продолжается. Это не сон.
Он чувствует, что не может остановиться, он чувствует, что мотив идет, подступает… Проклятый, любимый… черт знает… любимый мотив! Катится — котится — прямо из сердца…
— …у-па-де-ешь… про-па-де-ешь… не во-ро-о-тишь-ся!
Это не сон. На столе лежит бело-синяя туба.
Последним усилием он обрывает… Он обрывает «Яблочко» и хочет заставить себя опять свистеть имя Утиль, звать Утиль…
На столе лежит туба.
Михей оборвал.
Полминуты тишины. Общего темпа — лампы, моторчика. Тишина.
И — тишину прорезает визг. Вульгарнейший в мире женский визг.
Визжит женщина, похожая на идеальную жену профессора. Визжит, как купчиха… Милая, с усталым лицом… Приспособленная, чтобы смягчать… чтобы оберегать…
Визжит жена коммерсанта.
У Михея заходится сердце. Сердце Михея выпало из общего темпа.
Визжит буржуазка.
Михей с грохотом прыгает с койки.
Визжит буржуазка. Визжит и рвет пледы.
Страшно ударив по столу кулаком, Михей выбегает из кубрика: лесенка, люк.
Лесенка. Люк. Воздух.
Воздух! Палуба! Океан!
Грозно-лиловые скалы. Серый западный берег. Туман. Красное солнце как сердце в ночи.
Обеспокоенный, вылезает капитан из штурвальной будки. Ать-два.
— Истерика, — спокойно говорит Михей, подходя к капитану. — Буржуазная истеричка. Купчиха.
Они идут с капитаном по громкому тесу.
— Купчиха! — страстно говорит Михей. — Коммерсант! Ненавижу!
Постукивает мотор. Михей с капитаном идут к машине. Ноги Михея не гудут. Ноги стучат каблуками.
— Так себе люди, — спокойненько говорит Михей. — Сдать их в утиль.
Михей с капитаном идут обратно к штурвалу.
— Океан! — показывает рукой капитан. — Кольское устье.
Михей тоже хочет показать рукой, спросить что-то, но вдруг замечает: в руке его зажат хлородонт — бело-синяя туба.
Посмеиваясь, кладет ее Михей в карман куртки.
— Океан! — показывает капитан. — Кольское устье.
Михей кивает головой и посмеивается. Он отступает почему-то на шаг и открывает рот.
— Э-эх, я-бло-чко-о! — запевает он и выжидающе смотрит на капитана.
Капитан согласно открывает рот: он готов грянуть. Он грянул.
Через секунду «Яблочко» поют уже двое: Михей с капитаном.
— Э-эх, я-бло-чко-о!..
Но этого мало. Здесь еще двое. Почему молчат те, двое строгих и неподвижных на руле и в машине?
Но они уже не молчат. Строгие подхватили:
— У-па-де-ешь… про-па-де-ешь…
Поют четверо.
— Э-эх, я-бло-чко-о, ку-ды котишь-ся…
Поют четверо. Впереди океан.
— У-па-де-ешь, про-па-де-ешь, не во-ро-тишь-ся…
Поют четверо.
Впереди океан, и грозно-лиловые скалы направо, и серый берег налево, и красное солнце как сердце в ночи. Это — Мурман.