Младший уже не чувствует себя младшим, к старшему он относится как к товарищу, попавшему в беду. Беда эта прошла и теперь кажется немного смешной.
Он уверенно заносит вверх по столбу левую ногу, вооруженную когтем. Уверенно и бодро вонзает коготь, бодро, несмотря на то что у самого ноги ломит сейчас с непривычки и пережитых волнений.
Поднимается опять до вершины столба, примыкается цепью и достает из сумки коловорот. Один изолятор ввинчен для спасения погибающего, он же останется и для электричества, значит, нужно на этот столб привернуть еще четыре.
На секунду взглядывает перед собой, на секунду оборачивается назад: перед ним и позади него — вереница столбов, его столбовая дорога. Впереди, на отмели, идет лесовыгрузка, которую надо непременно закончить до ледостава. Каждый день теперь дорог.
А позади него столбы-вехи ведут и к основной магистрали, которая в свой черед идет на электростанцию, где он скоро будет учиться сборке-разборке мотора, а потом еще чему-нибудь новому, а еще через сколько-то месяцев или недель станет у распределительного щита… Но он не отказывается и от «черной» работы: два дня назад он копал ямы для этих самых столбов. Ладони до сих пор саднят — здорово намозолил. Ну, это не страшно, это тебе не с верхотуры сверзиться, на щеглов заглядевшись!
Кстати, неверно, что кормиться щеглам на репейнике рано: наоборот, самая пора — бабье лето. Как всякий уездный мальчик, младший любит природу, знает повадки птиц, и авось успеет еще сегодня сбегать на реку порыбачить: перед закатом рыба неплохо клюет. Этот путь из столбов, левая его ветвь, приведет к верхнему концу отмели, почти к тому месту, где стоит его лодка. Значит, место ее стоянки скоро будет освещено электричеством…
— Видал миндал? — торжествующе говорит младший и запускает в столб коловорот.
Брызжут опилки, пахнет смолой, столб поет деревянным голосом.
1931
ПОКРОВИТЕЛЬСТВО ПТИЦАМ
Рассказ
Поезд, в наши дни самолет, дальний аэропорт в непогоду, — где бывают еще такие непринужденные встречи? Случайный попутчик становится на несколько часов наперсником, почти другом. Разные обстоятельства побуждают людей к откровенности, — нашей вагонной беседе, возможно, помог туман. Туман за окном, мешавшийся с паровозным дымом, легкий туманец в голове (от трех-четырех рюмок душистого массандровского муската) и туман, так сказать, эпохальный: неясное, как многим тогда представлялось, неопределившееся, переходное время.
1929 год, сентябрь. Осень нэпа. Нэп кончался, но еще не кончился. Как чахоточный, он протянет до весны, со льдом уйдет. Все, связавшие с ним свою судьбу, — кустари, лавочники, фабриканты ваксы и целлулоидных гребенок, владельцы третьеразрядных ресторашек, просто рыночные жуки, — спешно ликвидировали собственные дела, объединялись в артели или поступали на службу. (Последнее, впрочем, было довольно сложно: многолюдьем и пестротой биржа труда напоминала киномассовку.) Что касается дельцов покрупнее, те, спасая себя, бросали к дьяволу дом, семью, метались из города в город. Страшились нэпачи, по существу, одного: налога. Нарым им пока не грозил.
Я возвращался с летней студенческой практики. Заработав малую толику, я нахально купил билет в мягкий вагон. Мной руководило своеобразное социальное любопытство. Лет пятнадцать тому Блок писал: «Молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели». Бывшие зеленые — нынче жесткие, бесплацкартные — я знал наизусть; посмотрим, что и как теперь в бывшем синем.
В просторном четырехместном купе, обитом тисненой голубой клеенкой (линкруста тогда еще не существовало), нас оказалось двое. Отчасти поэтому, отчасти благодаря моему юному виду, я не внушал опасений вагонному спутнику. Вначале он все же осведомился — комсомолец ли я, участвую ли в рейдах легкой кавалерии (нечто вроде нынешних дружинников, только с более широкими функциями обследователей и разоблачителей чуждого элемента). Я ответил, что не участвую. Он сочувственно поморгал за стеклышками пенсне светлыми ресницами.
— А что? — придирчиво спросил я. — По-вашему, это хорошо или плохо?
Он кротко улыбнулся.
— Все хорошо, что во благо людям, — сказал он, неторопливо доставая из кожаного саквояжа бутылку муската и два серебряных дорожных стаканчика. — Прошу вас!
Я было в испуге отшатнулся, но он, разливая вино, так мило, так близоруко сощурился, нагнувшись над столиком, так мягко промолвил эту традиционную уютную фразу: «Его же и монаси приемлют», что отказаться было бы грешно и невежливо. А уже через минуту я понял, что фраза эта в его устах отнюдь не шутка.