Пассажир не был нэпманом. Он принадлежал к тому экзотическому мирку, в те времена, правда, еще весьма обширному, о котором я почти ничего не знал, если не считать рассказов Лескова и Гусева-Оренбургского да уроков закона божьего в земской начальной школе, где я когда-то учился. Но то был далекий дореволюционный мир, а тут передо мной сидел живой, сегодняшний «слуга православной церкви» — так он отрекомендовался. Теперь-то я понимаю, что в этих признаниях содержалась изрядная доля кокетства. Разглядев и соответственно расценив меня, он явно бил на эффект: мол, смотри, намного ли я тебя старше, а сколько успел повидать, в чем сам участвовал!
Мой попутчик был ласковый, симпатичный блондин в синем шевиотовом костюме, гладко выбритый, гладко причесанный, без малейших признаков своей профессии. Впрочем, он не был духовным лицом в прямом смысле слова: несколько лет служил секретарем у какого-то крупного московского церковника, а до этого, тоже в советское время, был послушником в монастыре. Сейчас возвращался из отпуска, от всей души посадовничал (его выражение) в материнской провинции, поправился, загорел.
Сперва мы беседовали на общие темы: о морали, жестокости, честности, аскетизме, — насколько свойственны или чужды эти понятия современным людям.
— Жестокость анахорета! — восклицал пассажир. — По-вашему, я могу быть жестоким?
— Анахорет в пенсне? — легко рассмеялся я. (Мускат действовал: мне хотелось быть живым, остроумным, тонко-язвительным!)
— Кроме шуток. Вы слышали, чтобы пустынники, например, мучили зверей, птиц?
— Нет, — удивился я серьезности его тона. — Скорее наоборот, судя по картине Нестерова…
— Так вот послушайте!
И он стал рассказывать, рассказывать с увлечением, то разрешая себе иронический смешок, то возвышаясь до пафоса, рассказывать обо всем, что произошло так недавно, но минуло так безвозвратно. Видно, ему очень хотелось повспоминать, я был лишь удобным предлогом. Подчеркиваю — удобным: рассказ был столь занимателен, что я больше не прерывал рассказчика.
Лет пять назад мой сосед отбывал послушание в Покровском монастыре в Москве. Боже мой, что за годы! Нынче их зовут Покровским золотым веком… На одних просфорах, на пятачных черствых просфорках выручали в иной день полтораста — двести рублей по твердому червонному курсу. Что творилось с Таганкой! Подошла такая горячая молельная полоса (так сказать, время пик!) — распаленная публика валом валила в соборы.
Настоятелем монастыря был знаменитый Гурий, архиепископ Иркутский, доктор богословия, муж разносторонне ученый. Пустословы называли Гурия калмыцким доктором: ученую степень он получил уже в смутное время, перевел в двадцатом году Евангелие на калмыцкий язык. Ну и что из этого? Проповедник он был превосходный, кроме того, заслужил немалую популярность в духовной среде. В Москве проживало до полусотни безработных епископов — подкармливая их, Гурий составил себе верную партию.
Наместником был поставлен известный в московских пригородах Вениамин. Миряне, что посерее, носились с ним как с писаной торбой, психопатки произвели его чуть не в святые, а он читал им с амвона аскетику, пугал эфиопами… Это в 1926 году эфиопами!
Пассажир лукаво поднял бокальчик, как бы провозглашая тост за прогресс:
— Кажется, как раз год пуска Волховской гидростанции, на которой вы, говорите, работали? Значит, тем более вы можете оценить такое несоответствие! Впрочем, наша церковная молодежь открыто насмехалась над Вениамином. Поклонниц его звали «взвизгой»: «О, говорят, сколько взвизги сегодня! Кабы от нежных чувств не разорвали игумена…»
Пассажир снова сделал серьезное лицо. Надо признать, продолжал он, что для монастыря Вениамин был полезен. При нем смогли завершить затянувшийся на годы многотысячный ремонт, заново позолотили иконостасы, скупили в периферийных монастырях дорогую утварь, припрятанную там в голодные годы от Помгола.
Но интриг, интриг между пастырями! Отличная школа жизни для наивного идеалиста: Виктор вступил в монастырь несмышленышем, а через год с небольшим успел стать опытным дипломатом и даже влиятельным лицом. Как-никак секретарь самого Гурия! (Я заметил, что Виктор, — так он просил называть его после второго стаканчика, — непритворно вздохнул и очки его запотели. О чем он взгрустнул, о чем сожалел — в тот момент я не понял. Да и сейчас это можно истолковать по-разному.)