Жил он в отдельной комнате на втором этаже Южной башни, рядом со Скорпионом, — так окрестила братия иеромонаха Серапиона, хотя вернее бы назвать его Плюшкиным: склочный, жадный, подбирал всякую дрянь на улице, нес домой; за две булки нанимался за Виктора читать часослов, сердился, что булки в монастырской кухне стали выпекать крохотные, раз укусить. А ведь ел всегда сколько влезет.
В Южной башне проживал и другой иеромонах — отец Иона. Обоим было за шестьдесят, тридцать в монастыре просидели, старели дружно, как грузди. Иона, хитрый, чистоплотный, горбатый, любил подразнить Скорпиона, издевался над страстью того к барахлу. Подбросит на дорогу мерзкую тряпку, дождется, пока Скорпион притащит ее домой, и идет к настоятелю с жалобой: мол, сосед дерьмо собирает, в башне не продохнуть, надо же мало-мальски соблюдать гигиену.
Нижний, полуподвальный этаж занимал кладбищенский сторож Григорий со смутьянкой женой Марфушей. Половина кладбища была монастырской (арендовали у города), половина комхозовской. Ни там, ни тут нынче не хоронили — кладбище считалось законсервированным. В комхозовской части устраивали зимой каток, летом — аттракционы. И всюду бродили козы, обдирали кусты и молодые деревья, — забора между владениями не существовало. Две козы помещались в башне, в теплом дровянике рядом с Григорием. Одноглазый Григорий сам доил коз — настоящий циклоп! Отец Скорпион раза три в день спускался в сарайчик, считал дрова, прятал подальше растопку — бересту и щепки. Козы пугались его, шарахались, как от домового, стуча копытцами по дощатому полу.
Из верхнего коридорчика башни можно было выйти на монастырские стены. Стены, не правда ли, это уже старина? Виктору иногда казалось, что он пошел в монастырь, подражая Алеше Карамазову. О, Достоевский, кумир религиозного юношества! Достоевский в изданиях А. Ф. Маркса и Народного Комиссариата по просвещению! Виктор читал тебя с обожанием!
Однажды, в конце января, он гулял по стене, любовался обступившей его со всех сторон белизной, чистотой: снег окрест лежал так покойно, словно бы и не таял с карамазовских времен, а не то и с самого основания монастыря в XVII веке. Под стеной намело высоченные сугробы, сровняло могилы, — среди них виднелись лишь две разметенные дорожки, одна вела к церкви, другая к комхозовскому катку. А третью, совсем узенькую, протоптал Виктор по верху стены; ночью тропинку заносило снежком, и каждое утро Виктор шагал по свежей пороше, проваливаясь иной раз чуть не по колено. Когда сейчас оглянулся, следы его четко синели, но низкое солнце не освещало их в глубину. Вокруг был мир, тишина, благостыня, не мешал и вороний грай: Виктор знал, что невдалеке, на реке Яузе, городские бойни. Настроение было чудесное, шел и вполголоса напевал:
— Радуйся, ангелы чтимая! Радуйся, певаемая от серафим! Радуйся, светлое сбытие! Радуйся, апостолов похвало! Радуйся, праведных веселие! Радуйся, грешных упование! Радуйся, преподобных венче!..
Закашлялся от мороза, закинул вверх голову и вдруг увидал на высоком дереве, то ли на вязе, то ли на тополе, зимой не разберешь: на тонких, гибких ветвях висят вороны. Мерзлые (или сухие), висят на веревочках, ни с дерева, ни с земли, ни со стен не достать. Десятка два, а то и больше. И над ними с криком кружатся живые.
Виктор пришел на другой день, на третий — висят. Поднялся ветер, раскачивает черно-серых висельников, скрипит сучьями. А Виктор стоит столбом на стене, акафисты уже не поет, считает ворон и думает: кто, зачем, как ухитрился развесить?
Наступил февраль, морозы не убавлялись. Коза в сарае обморозила вымя: Скорпион проверял дрова, на ночь дверь не закрыл. То-то ругался Григорий, Иона хихикал. Потом плыли оттепели, начался март, великопостные дни. Вениамин восходил в гору, все выше да выше, прибавлял себе и монастырю богатства и славы. Близились светлые праздники, а дурное все — мимо, никаких грозных знамений. Марфуша тут как-то запнулась за порог, уронила поднос с обедом — Виктор на днях получил привилегию — не ходить в общую трапезную. Тоже ничего страшного: пообедал с самим Вениамином, кушали разварную щуку, шестирублевый компот — приношение «взвизги».
Посуда, говорят, бьется к счастью. Особого счастья не было, но на следующее утро начались курьезы. Виктор, как всегда, возвращался из церкви и невольно заметил: только что Иона служил литургию, а в сад поспел раньше Виктора. В теплой скуфейке, в теплом подряснике (успел, значит, в алтаре переодеться) бежит куда-то по талой дорожке.
— Отец Иона! — крикнул ему Виктор. — Чай пить ко мне! С вареньем!
Ради шутки позвал. А придет — Виктор отшутится, мол, варенье кошка съела. Еще раз окликнул: