— Отец Иона!
— Отстань! — сердито оглянулся Иона. — Уйди от греха!
Еще что-то буркнул, свернул с дорожки, ковыляет по насту, одной ногой провалился, другой, осторожно выбрался. Добежал до часовенки, заглянул в решетчатое окно и — к дому. В подвал сунулся — и тотчас обратно. Но уже не с пустыми руками: на спине котомка, в руках метла. И все бегом, бегом! Добежал опять до часовенки, дверь слегка приоткрыл — только чтобы пролезть — и захлопнул за собой накрепко.
Любопытно — что там Иона творит? Часовня близко, но подойти заглянуть — неудобно. Все же духовник Виктора — разозлится, как раз епитимью наложит…
Отправился к башне, сел к окну дожидаться — когда Иона из часовенки выйдет. Чем бы его оттуда выманить? Есть у Ионы малая слабость: любит благословлять. Бывало, летом сидит на втором этаже, у окна, в одном исподнем — в монастырской, до коленок, рубахе, — и вдруг узрел: бредет по двору незнакомая баба. Не то деревенская, не то из слобожанок. Как на пожар, скатывается Иона по лестнице и, в чем есть, на двор: «Дай, говорит, благословлю!» Задыхается, трясется от нетерпения: «Дай благословлю!» Баба левую руку у него целует, а правой он ее часто-часто крестит…
Выманивать не пришлось, Виктора позвали по делу, — и забыл он на время об Ионе с мешком.
На следующей неделе порадовались всем монашеским обществом. Из тюрьмы вернулся архидьякон Евтихий в ореоле славы и мученичества, принес пуд конфет — натащили ему в ДОПР поклонницы. Евтихий — это тебе не жадина Скорпион, угостил всю трапезу. Вообще — сидеть в ДОПРе считалось выгодным и называлось «составлять капитал». Миряне тащили заключенным монахам подарки, деньги, а так как ссылали и заключали тогда не слишком часто (и то скорей не за проповеди с антисоветским святым душком, не за пылкую иеремиаду с амвона по поводу властей предержащих, а за обычную уголовщину вроде хищений или растрат, мода на которые в годы нэпа была всеобщей), то в монастыре не раз симулировали ссылку. Пустят слух по епархии: «Архиепископа Вениамина скоро сошлют…» Вот и несут для Вениамина белье, продукты, деньги. Одних кальсон дюжин шесть прихожанки нашьют. Сам Вениамин, наверно, о том не знал… А может, и знал, бог его знает! Но Гурию, Виктор ручается, плутни эти были неведомы.
И еще посмеялись на этой неделе. Вернулся с Канатчиковой дачи народный певчий, Андрюша Шмагин. Замолился было. Вбежал, тому месяц, в алтарь — и ну голосить нескладицу. Ничего, вылечили. Молиться стал пуще прежнего. (Народными певчими назывались активные прихожане, которые пробирались поближе к клиросу и подпевали певчим. Они не пропускали ни одной церковной службы — ни ранней, ни поздней обедни, ни вечерни, ни всенощной.)
В субботу, перед самой вечерней, Виктор приехал с Трубной площади. Ездил по поручению настоятеля покупать к празднику Благовещения печенных из теста жаворонков — в монастырской пекарне какие-то неполадки. Приехал, сдал, отчитался — и расположился в своей келье, почитать. Сначала Флавиана штудировал, потом пролистнул (что греха таить!) страничку-другую из «Монте-Кристо» и принялся, наконец, за сочинение Иннокентия, архиепископа Херсонского и Таврического, «Как помочь усопшим братиям».
«…Одна благочестивая вдовица, заказав сорокоуст по усопшем муже, все сорок дней неукоснительно ходила сама ко всем службам божиим; в 9-й день, 20-й и 40-й по кончине его причащалась святых тайн Христовых, подавала тайную милостыню, и вот по окончании сего подвига, в 40-ю ночь, усопший ее супруг является ей во сне веселый и радостный, крепко жмет ей руку и говорит: «Благодарю тебя, благодарю!»…»
Не успел дочитать Виктор сочинение Иннокентия, вдруг слышит за окном гвалт. Разбирает: вороний. Но такой оглушительный, какого в жизни не слышал. В чем дело? Кто их так раззадорил? Подошел к окну — ничего не видать. Накинул на плечи плед (проще говоря, материн полушалок), вышел из башни на стену. Господи, что это?..
Отец Иона стоит на проталинке (весеннее солнце успело наделать в кладбищенском саду проплешин), в старом подряснике, седенький, блаженно смеется и крутит над головой что-то странное, вроде пращи Давида, или верней… дай бог памяти, как оно называлось у индейцев?.. — кажется, бола. Только к концам бечевки не камни привязаны, а вороны! Одна — к одному концу, другая — к другому. Держит Иона бечевку за середину и плавно, привычной, видать, рукой, вертит над собой эту штуку. Быстрей, все быстрей!
«Карр-карр!» — это птицы в небе над ним собрались, сотни, если не тысячи. Да ведь как орут — дух захватывает!
Отец Иона стоит подле большой березы, порозовел от волнения. Скуфейка на висок сбилась, сам худенький, чистенький. Пустынников такими рисуют. Пустынников христианнейших, наивных и благостных, которые покровительство живой твари оказывают, к которым злобные звери послушно идут под руку и птицы без страха слетаются на плечи…