Покрутил, помахал, подразнил отшельник воронью стаю и метнул свой снаряд вверх. Высоко-высоко! Откуда сила взялась! Замоталась бечевка вокруг березовой ветки — и повисли птицы. Висят точно так же, как те, что на тополе, мерзлые…
Иона отдыхает с минуту, улыбается мирно, грудь потирает — еще бы, не шутка в таком возрасте себя утруждать. Затем нагибается, засовывает руку в мешок, вынимает живую ворону — она орет благим матом, порывается клюнуть, но Иона до тонкости изучил приемы: зажимает птицу между колен, не спеша связывает лапы бечевкой. Достал из котомки вторую, аккуратно проделал с ней то же самое. И все. Господи, благослови!
И опять трепыхаются на веревке птицы, кричат что есть мочи. И стая в небе кричит: все окрестные вороны слетелись, держат совет — как выручить из беды товарок?
Вокруг тишь да гладь, снег под вечерним солнцем искрится. Конец марта, по новому стилю — апрель. Завтра Благовещение. Скоро прилетят скворцы, жаворонки, начнется праздник весны!
Наконец Иона ушел с полянки. Надо бы пойти к нему и напрямик спросить: для чего это он делает? Не так уж любит Виктор ворон, из всех птиц они самые непривлекательные — вороватые, неуклюжие, грязные, вечно роются в мусоре, но все равно — зачем мучить?
Неласково принял Иона Виктора, ничего не хотел объяснять. Скорпион же, хоть никогда прежде не принимал Ионину сторону, тут сказал веско, что Иона поступает благополезно. Рядом фруктовый сад. Надо, надо пугать вредных птиц. Публичная казнь — средство верное, недаром ее в старину любили. Ягоды или вороны — чего, Виктор, жальче?
— Да ведь сейчас зима… И к чему живьем вешать? Разве этому нас Христос учит?
— Не поминай всуе! — грозно возопил Скорпион. — Допрыгаешься, вольнодум!
— Грех тебе, молодой вьюнош, — слезно молвил Иона, — грех мешать духовнику твоему иметь махонькую забавоньку…
Узнал Виктор и о способе ловли. Иона заманивал птиц в часовню. У нижнего края двери он отогнул решетку (часовня была холодная, летняя). Снаружи к отверстию насыпались хлебные крошки, внутри, на полу часовни, лежало что-нибудь повкуснее — рыбьи кишки или головы. Птицы заходили в дыру, обратно почему-то не могли выйти, летали там, бились. Иона приходил, слегка глушил их метлой, клал в мешок. Потом казнил… На ветках они замерзали, а то издыхали и раньше, во время кружения.
Кончились эти утехи для Ионы бесславно. Явилась к нему Марфуша и пригрозила, что заявит в милицию, если он не перестанет издеваться над птицей.
— Оштрафуют, не то принудиловку получишь!
Перестал, струсил. Говорят, много лет забавлялся.
Помнится, Виктор тогда пожалел, что не опередил Марфу. В милицию, разумеется, не пошел бы, а вот к настоятелю… Интересно, как порешил бы преосвященный Гурий. Виктора подвела дипломатия: привык выжидать, прежде чем действовать. А Марфу спросил — чего ж она прежде молчала, пригрозила бы раньше.
Марфа насмешливо подбоченилась:
— Раньше-то небось кладбище было все вашинское, то исть монахов. Захочут — нас с Григорием выселют. А нынче-то — выкуси! Половина комхозовская. Скоро и все наше будет. Вот так, мил монашек!
И загремела подкованными сапогами по лестнице. Даже (чего не бывало раньше) посуду грязную от обеда на столе оставила…
Виктор пристально поглядел на меня, как бы спрашивая — все ли я оценил в его рассказе, не хочу ли о чем-либо расспросить.
— Наверно, вам покажется странно, — серьезно проговорил он, — но почему-то ее слова мне запали в сердце… «Скоро все будет нашинское…» Простая, неграмотная баба, не Марфа-Посадница, но вот пронзило… Такое было прелестное время, а от этих ворон точно тень легла. Неужели, думаю, близок конец Покровскому золотому веку? Трудновато, думаю, будет заново начинать жизнь…
Он торопливо добавил:
— Разумеется, я огрубляю. Точно таких соображений у меня не было. Тень мысли, облачко, тучка набежала, не больше. И все же…
Он задумчиво стал смотреть в окно — на синий в тумане лес, на серое, туманное небо, на бледно-зеленую сквозь туман озимь.
«Занятный тип! — думал я, уже беззастенчиво разглядывая моего спутника, его молодое (или моложавое, — не понять у такого блондина) красивое лицо с девичьим румянцем, твердо очерченный рот, тщательно выделанный в светлых прямых волосах пробор… — Как узнать, в чем он искренен, в чем фальшив? Остались ли у него какие-нибудь нравственные «ресурсы»?