Она удивилась:
— Чего ожидать?
— Здесь, очевидно, повышенная детская смертность, — сказал он, с озабоченным видом зашнуровывая ботинки.
— Откуда ты взял?
— Ты же сама сказала, что там видимо-невидимо детских кроваток.
— Ничего подобного! Я сказала, что меня поразил этот странный обычай…
— Во всяком случае, можно порадоваться, что у нас нет ребенка. Точно предчувствовали, что попадем в такое нездоровое место. — Он встал. — Как это ты, представительница интеллектуальной профессии, не могла сделать логического вывода? Как говорится, не сварил котелок.
— Перестань! — стараясь быть спокойной, сказала Лиза. — Я жалею, что заговорила с тобой об этой прогулке… О, господи, и зачем они устроили его в таком месте? Но вообще это зряшный разговор!..
— Нет, не зряшный, — загадочно сказал муж и отдернул другую штору.
Потом Лиза выходила из комнаты, а когда вернулась, муж что-то писал. Он оглянулся на ее шаги:
— Удивлена, застав меня за интеллигентным делом? Сижу, понимаешь, за твоим столом и пишу…
Она промолчала. Он язвительно продолжал:
— Я слышал, как нас с тобой сравнивали. Ко мне были очень добры. Мол, что вы хотите от простого чтеца!
Лиза покраснела.
— Кто это говорил?
— Неважно кто. Сослуживцы. Ничего, скоро они переменят мнение.
— Что с тобой сегодня, не понимаю! — с досадой сказала Лиза.
— Поймешь, — снова загадочно сказал муж и стал собираться.
Часа полтора Лиза спокойно работала. Радио говорило в коридоре, обычно оно не мешало Лизе. Не мешал и горластый рупор на площади. Голос Лизиного мужа был, как всегда, мягок, звучен, исполнен благородства. Ничего не имея за душой, ни единой выношенной, своей мысли, Лизин муж говорил по радио с величайшим внутренним убеждением. Так бывает: одному человеку даны все лучшие свойства ума и сердца и серый невыразительный голос (Лиза вспомнила однокурсника, умного парня, который любил вслух читать Блока и Маяковского и читал очень плохо, все томились и слушали, пока Лиза, за которой он ухаживал, не решилась попросить его не читать больше), а другому не дано почти ничего, кроме гибких голосовых связок, и он-то как раз и оказывается твоим мужем.
«Немного обидно, — сказала себе Лиза, — но ничего не поделаешь. Зато с ним спокойно. Это сегодня какие-то идиоты его раздразнили. По правде сказать, хорошего диктора ценят больше редактора. Обязанности редактора может исполнить любой интеллигентный человек, а попробуй заменить любимого диктора каким-нибудь козлетоном…»
Так мысленно утешала себя и мужа Елизавета Карманова, прислушиваясь между делом к знакомому голосу. Несмотря на привычку, Лизу всегда удивляла одухотворенная уверенность ее мужа в каждом произносимом слове. Он не знал и не чувствовал ни одного из произведений — литературных или музыкальных, — об исполнении которых объявлял. Сегодняшний концерт в граммофонной записи состоял из двух отделений, более серьезного и совсем легкого. Черновик программы лежал перед Лизой. В первом отделении — Моцарт, Россини, еще Моцарт, еще Россини и еще Россини. Во втором отделении — Зуппе и Оффенбах, Делиб и Штраус. Кроме вальсов из опереток, Лизин муж не любил и не знал ничего. Но как он любил и как понимал все, если слушать его по радио!
«Ну что ж, — удовлетворенно сказала себе Лиза, — это высокий профессионализм».
Затем он должен был проводить детский час, и Лиза знала, что в голосе его появятся теплота, задушевность, хотя детей он терпеть не мог.
«А это уже настоящий талант, — с еще большим удовлетворением решила Лиза. — К чему мне жалеть, что мой муж не какой-нибудь там великий ученый, или выдающийся врач, или известный писатель. Они в своем, он в своем роде».
Наконец она поймала себя на том, что занята мужем больше, чем в начале знакомства.
— Не работается мне сегодня, — виновато сказала Лиза. — Отчего бы это?
Она еще посидела, раздумывая, потом улыбнулась, потом нахмурилась:
— Остроумно придумала! Хороший предлог для безделья!
Сердясь на себя, Лиза надела макинтош-пыльник и желтый берет, купленный недавно и торгсине. Опять пошла через площадь, опять мимо универмага, и снова очутилась около домика с раскрытыми окнами. Это было совсем недалеко от гостиницы, Лизе казалось дальше. Она поднялась на крылечко, открыла дверь.
Кроме безногой хозяйки загса, в комнате не было никого. Чисто, светло, пахнет духами. («От серого шелка», — быстро подумала Лиза.)