— Тише! — прошептала женщина. — Давайте послушаем…
Но диктор уже заканчивал передачу. Он сказал еще только:
— Родители, прослушавшие вместе со своими детьми передачу детского часа, вероятно осведомлены об усердно муссируемых в последнее время слухах о том, что процент детской смертности в нашем городе якобы непомерно высок, что имеет своей причиной якобы нездоровый климат. Словом, как говорится, превзошел габариты! Разносчики слухов с фальшивым пафосом восклицают: «Горздрав, где ты?» Мы уполномочены заявить: слухи эти не имеют под собой ни малейшего основания и цель их одна — вредительская: отравить самочувствие советских людей, строителей социализма. Пусть граждане нашего прекрасного заполярного города спят спокойно, и пусть они будут твердо уверены, что гнусных клеветников постигнет законная кара, что их всех до одного вытащат за ушко на наше незакатное солнышко! На этом мы передачу детского часа заканчиваем. Читал диктор Ващенков. Проверьте ваши часы. С последним коротким сигналом…
Лиза сидела униженная и ошельмованная, слезы текли у нее по лицу. Она порывалась вскочить и бежать через пыльную площадь, по ветреным улицам… туда, к микрофону… скорей сказать всем… Что сказать? О чем? Просить прощения? За что? За кого?
Лиза хотела бежать — и не могла встать с места, точно у нее отнялись ноги. Она не замечала, что радио уже молчит, что безногая женщина смотрит на нее с тревогой и с изумлением, она ничего не хотела видеть и слышать. Вот когда, задыхаясь, придерживая рукой бешено колотившееся сердце (словно она и верно бежала сейчас через весь город), Лиза со всей безнадежностью поняла, что ее муж — дурак… злой, тщеславный дурак. Она ясно представила себе, как он самодовольно посмеивался, когда писал эти нелепые, глупые, пошлые, подлые слова.
— Дурак! — закричала она, борясь со слезами, схватила чужой костыль и что есть силы ударила им об пол, с ненавистью смотря в лакированный черный раструб. — Дурак!
1934
БАШМАКИ
Святочный рассказ
Сегодня ему чертовски не везло. Пустая полулитровка, которую он хотел взять с собой на станцию, закатилась под кровать, и сколько он там ни шарил рукой и палкой, все натыкался на разный хлам, а бутылка точно провалилась. Рассердившись, он стал совать палку куда попало, и, когда наконец что-то звякнуло у самой стены, он обрадовался, засунул руку как можно глубже и вытащил на свет — что бы вы думали? (он даже охнул от злой обиды) — ржавый железный башмак! Их там свалена целая груда. Зачем? Неужели затем, чтобы лишний раз вспомнить, как лет десять назад он ловко подсовывал их под колеса вагона, стремглав несущегося с сортировочной горки? Раз, два — и на всем ходу остановит. Лихой был башмачник. Да, а теперь сторож на переезде…
Глупо, конечно, срывать злость на безвинной ржавой железке, но он не мог удержаться и изо всей силы запустил ее под кровать, к стенке, на старое место. Дзинь! — и зеленые бутылочные осколки шипя вылетели из-под кровати. Так вот еще чего не хватало! Проклятым башмаком он разбил бутылку… Нет, все кончено в этом доме! Задыхаясь, едва попадая в рукава полушубка, он выскочил из сторожки на линию и шибко, как только мог, зашагал по направлению к станции.
Морозный декабрьский воздух, спокойные столбы дыма, поднимающиеся вдали над поселком, рельсы, привычно скользящие прямо и дальше, усмирили взбудораженные чувства, и скоро он уже мог приятно размышлять о том, как разыщет на станции своего друга, смазчика, как они купят там кой-чего, — наплевать на разбившуюся бутылку, подумаешь, большие деньги — двенадцать копеек! — затем вернутся на переезд и мирно, вдвоем, по-дружески встретят праздник.
Улыбаясь в предвкушении таких удовольствий, он бодро шаркал подшитыми валенками по плотно умятой снежной тропинке между рельсами и сам не заметил, как очутился на станции. Семафор, стрелки, громыхающая железом обледеневшая водоразборная колонка и, наконец, паровоз, набирающий из нее воду, горячий, лоснящийся маслом, уютно пахнущий паром и углем, — все это не только не вызвало обидных воспоминаний, — скорее, напротив, преисполнило профессиональной гордости: нет, шалишь, он, как и все тут, настоящий железнодорожник, и будьте любезны его уважать, как прежде. Ничуть не меньше!
Раньше, чем завернуть на квартиру к Прохорову, он немного постоял на путях, посмотрел на маневры, вслед за «овечкой» (так называли старый паровоз серии «ОВ») прошел до веерного депо и тут уж не утерпел и зашел внутрь погреться. В депо он редко бывал, там работали незнакомые молодые парни и решительно не с кем было поговорить про политику. Он неуверенно огляделся. Несмотря на день, в депо было довольно темно, стеклянная крыша закопчена дымящими паровозами. В каменных глубоких канавах горели сильные лампы, освещающие паровоз снизу. Но люди лазали между колес еще и с факелами в руках. В одном углу резкий свет автогенной сварки слепил глаза.