…Еще один башмак. И еще… Господи, кажись замедляет!.. Еще! Так. И еще башмачок подбросим…
Вагоны остановились.
С площадки соскочил Прохоров, бежит к старику. Тот совсем обессилел, сидит на земле, привалившись к застывшему подле него колесу. Лицо серое-серое… как песок между комьями развороченного его локтями и коленками снега. Глаза закрыты. Прохоров обнял его за плечи, другой рукой счищает с полушубка снег и землю; заботливо накрыл ему лысину своей шапкой.
— Это ты, Прохоров? — говорит тот, не открывая глаз, но уже улыбаясь: чувствует, что друг рядом.
— Я… я… ты сиди!
— Видишь, встретились… Ты чего меня обманул?.. Ну, с праздником, Прохорыч… с Новым годом!
— Покалечился? — испуганно говорит Прохоров, увидев, что руки старика в чем-то красном.
— Не, — отвечает тот и, подняв с земли железный башмак, показывает приятелю. — Десять лет не пользовался. Заржавели, стервецы, под койкой…
1937
ПУГОВИЦА
Рассказ
Немецкий социал-демократ приехал в 1920 году в Россию — взглянуть на все своими глазами и встретиться с Лениным. (Многие тогда приезжали за этим.) Еще не кончилась война с Врангелем и Пилсудским, — Россия была, как ему показалось, на крайней черте разрухи и голода. Да, конечно, каким-то чудом она продержалась все эти трудные годы, но сейчас, ему думалось, революционный энтузиазм неизбежно выдохся, люди безмерно устали.
Немец готовился задавать Ленину резкие, прямые вопросы, требующие столь же прямых ответов. Готовился быть беспристрастным судьей того, что происходит в России… Но вместо этого он стал торопливо отвечать на вопросы, которыми забрасывал его Ленин. Ленин расспрашивал, как получилось, что провозглашенная в одном из немецких княжеств советская республика, в правительстве которой независимый социал-демократ принимал близкое участие, продержалась всего три дня. Немец резонно объяснил, что правое крыло социал-демократической партии их предало, что народ оказался недостаточно сознательным, недостаточно подготовленным к социализму и не поддержал в нужную минуту свое рабочее правительство.
— А что вы сделали для народа, чтобы он вам поверил и поддержал вас? — придирчиво спросил Ленин.
— Он нам не мог не верить, — обиженно возразил независимец. — Мы плоть от плоти народа. Мы близки ему так… ну как эта пуговица к пальто, к которому она пришита.
Ленин усмехнулся.
— Гм, допустим. Ну, и что же вы сделали для родного народа?
— А что мы могли успеть за три дня сделать? — недоумевал немец.
— Назовите хотя бы один закон или декрет, который вы объявили и попытались провести в жизнь.
— До законов и декретов не дошла очередь. Наше правительство, повторяю, существовало только три дня.
Ленин был неумолим:
— Три дня! И вы этот срок никак не использовали. Еще бы вас поддержал пролетариат, когда вы даже не успели на фабриках ввести рабочее самоуправление. Вас не поддержали крестьяне, потому что вы и не заикнулись о том, чтобы отобрать и разделить помещичью землю. Что вообще вы успели? Застегнуть сюртуки на все пуговицы и чинно войти в кабинеты, оставленные бежавшими министрами? Этого мало. Этого непростительно мало. Вот почему вы не удержались больше трех дней. А мы, как видите, держимся больше трех лет и надеемся — на века!
Пораженный такой самоуверенностью, независимец вдруг утратил хладнокровие и воскликнул:
— На века? А пуговица?
— Что пуговица? — удивленно спросил Ленин.
— Если завтра у вас, у меня оторвется и потеряется пуговица — тогда что? Скажу откровенно: я, как бывший портной, нарочно осведомлялся…
— Ах, вы портной? — заинтересовался Ленин.
— Да, но что толку! У вас здесь в России не продают пуговиц. Можно совершать чудеса героизма и самоотверженности, победить всех врагов — и оказаться бессильным против маленького смешного случая: человек потерял пуговицу! У вас остановились фабрики, изготовляющие самые простые, обыкновенные вещи. Люди годами живут без реальной возможности приобрести себе то, что им нужно. Я говорю не о предметах роскоши, я говорю о пуговице!