Ленин рассмеялся:
— Вы хотите сказать, что если у кого-нибудь из нас отвалится от штанов пуговица, штаны не будут держаться на одном энтузиазме. Да, вы правы: по всем законам земного тяготения не должны держаться, — он доверительно наклонился к немцу. — А я вам по секрету скажу: будут. Еще туже подтянем веревочкой брюхо — и отлично станут держаться, пока не прогоним Врангеля. А потом у нас в стране будет много пуговиц и других полезных вещей. Мы станем их делать с не меньшим энтузиазмом, чем воевали. А пока, дорогой товарищ, может быть, вы оставите в покое мою пуговицу?
— Извините! — смущенно сказал немец, крутивший во время этого горячего спора пуговицу на пальто Ленина.
И они пошли дальше, направляясь в рабочий клуб, где Ленин должен был выступать на митинге.
Было лето, от ускоренной ходьбы Ленину стало жарко, он распахнулся… и от пальто отлетела эта злосчастная, открученная его собеседником пуговица. Отлетела и покатилась по тротуару. Ленин этого не заметил. А немец заметил, еще больше сконфузился, поднял ее и спрятал к себе в карман. На всякий случай: может, потом как-нибудь удастся поправить дело!
После митинга в клубе, где Ленин говорил об очередных задачах Советской власти, о военном и трудовом фронте, они снова вышли на улицу. И немец с изумлением увидел, что у Ленина на пальто все пуговицы в целости. Что за чудеса? Ведь Ленин всего на десять минут снял в зале пальто и положил его на стул позади себя. Кто успел пришить пуговицу? Откуда взял? Значит, за одеждой вождя постоянно следит специальный человек, иначе объяснить этот случай невозможно: отлетевшая пуговица благополучно покоится в кармане у немца…
Через несколько лет, когда Ленина уже не было в живых, независимый социал-демократ, который стал коммунистом, снова приехал в СССР. Он с радостью увидел, что страна ожила, в ней кипит созидательная работа, много всяких товаров, причем не только в Москве, но и в деревне, где он успел побывать.
В одной избе, куда он зашел, его заинтересовал портрет Ленина. Ленин на этом портрете, увеличенном с фотографии, — в пальто, в кепке, — именно так был он одет во время той хорошо памятной прогулки. Хозяйка избы, пожилая женщина, приметив, что иностранный гость пристально разглядывает портрет, вдруг с гордостью объявила:
— А пальтецо-то на Ильиче мне хорошо знакомо!
— Что это значит? — не понял немец.
Женщина рассказала, что лет пять назад, когда она работала в городе — в заводском клубе уборщицей, — приехал на митинг Ленин. Она, как водится, принесла оратору стакан чаю, быстро глянула сначала на самого Ленина, потом на его пальто, которое лежало на стуле. И обратила внимание, что на этом не новом, но еще хорошем пальто с черным бархатным воротником не хватает пуговицы. Она тихонько взяла пальто и унесла к себе в каморку под лестницу. А дальше что делать? Пуговицы у нее не припасено, да и не прежнее время — пошел да купил… Ну, авось пройдет номер: оторвала от своей жакетки пуговицу (не совсем, конечно, такая, как у Владимира Ильича, поменьше, другого фасона) и накрепко, самыми толстыми нитками, пришила к пальто.
И вот недавно приходит в сельпо и видит большой портрет Ленина. Вгляделась — матушки! — пуговица на пальто (вторая сверху с правой стороны) та самая, от ее жакетки…
Принесла этот портрет домой и повесила у зеркала.
Не однажды в день подойдет, полюбуется:
— Пуговка-то моя пришита!
Выслушав это, немец внимательно осмотрел портрет, молча кивнул головой: «Все правильно», — затем вынул из жилетного кармана аккуратно завернутую в бумажку (с указанием даты прогулки) ленинскую пуговицу, которую хранил столько лет, — и подарил женщине. От всего сердца!
Потому что он рассудил так: по всей мировой справедливости этот сувенир должен принадлежать ей, и никому другому. Он суть превосходное доказательство того, что русская советская власть — самая что ни на есть своя, народная, что всемирно известный политический вождь и уборщица — отнюдь не полюсы: эта деревенская женщина чувствует себя чем-то вроде его тетушки или нянюшки… Ну что ж, как говорится, дай бог, чтоб так и осталось на века!
1963
ВЕТОЧКА И СЕНАТОР
Рассказ
Задумываться Веточка начал довольно давно, с половины зимы. Сначала он посвящал мыслям лишь понедельник, затем прибавил к нему и вторник. Лежал на диване и думал, угревшись под ватным одеялом и наваленными поверх него двумя-тремя старыми, дореволюционными, точнее — еще довоенными — пальто. Он отдыхал от остальных дней недели, которые проводил на толкучке с рассвета дотемна, если не выгоняла раньше облава.