Проверим обычный, рядовой день и его возможности. Начнем с утреннего вставания с постели. Что тут может случиться? Замерз и лопнул водопровод? Принесли неприятную повестку? К этому петроградцы привыкли, знают: как-нибудь обойдется. Что дальше? Дальше выход на улицу. На улице с человеком может случиться буквально все: в ближайшей подворотне бандиты снимут с него пальто; в следующую секунду свалится с крыши и пробьет башку — и ему и бандитам — гигантская сосуля (дворников-то фактически отменили). Что ж, особой оригинальности в этих происшествиях нет, но нет и неизбежности: с одним случилось, с другим — пронесло мимо. Минутку, минутку! Вернемся чуть-чуть назад. Человек вышел из своей квартиры на лестницу. Так. Совершенно верно: каждое утро Веточка спускается, а к вечеру поднимается по лестнице. Спускаются и поднимаются и другие жители их квартиры и дома, а также тысячи людей, обитающих в сотнях и тысячах других домов города. А что, если?.. Внутри у Веточки похолодело. Что, если?.. Он не стал додумывать детали, а торопливо выпростал ноги из-под одеяла, вскочил с дивана и даже не почувствовал законного для этого раннего утреннего часа бодрящего (или обескураживающего, — смотря по состоянию духа) морозца в комнате.
Веточка размашисто-вдохновенно натянул брюки, не те будничные, протертые, собственноручно и многократно залатанные рабочие штаны, в которых, как правило, дежурил на барахолке, а так называемые праздничные, то есть по сути такие, какие в прежнее время и золотарь стеснялся надеть.
Он знал, что он сделает. Несмотря на вторник, когда, как сказано, он не таскался на толкучку, он все же туда пойдет. Но не продавать и не менять вещи на продовольствие, — наоборот, за часть накопленных в предыдущие недели продуктов купить… рабочую силу. Да, он наймет рабочих — на рынке всегда найдутся подходящие люди — и вместе с ними осуществит то, что задумал. Это на первый раз, — потом он придумает более сложные эксперименты.
На рынке он давно присмотрел — и не раз пользовался их услугами, продавая громоздкую мебель, — двух крепких субъектов. Один — его старый гимназический товарищ по прозвищу Сенатор. В их классе у всех были прозвища: например, к Веточкину кличка пристала так прочно, что его даже дома (даже он сам себя в мыслях!) звали не иначе как Веточкой… Сенатор был сыном какого-то важного чиновника или сановника, а то и в самом деле сенатора, хотя в этом случае его вряд ли определили бы в рядовую гимназию. До революции он увлекался спортом — главным образом, яхтами и французской борьбой, — сейчас, несмотря на голодуху и злоупотребления политурой (внутрь, в качестве алкоголя), он еще сохранил кое-какие силенки. Другой рыночный знакомец — Магомет-Хан — еще более ценный помощник. Он профессиональный силач и борец, на этом они и сошлись в свое время с Сенатором. Магомет-Хан не турок и не татарин, а обыкновенный скобарь Михаил Хряпко́в, и тюркское имя присвоил себе для экзотики, — у них в цирке так полагалось. Кроме того, он давно спился, опух, потерял и весовую категорию и квалификацию, а то не оставил бы арены, махнул бы в Одессу, в Киев, где теплее и сытнее. Но сила у него еще есть, а главное — у него есть навык ломать и гнуть железные прутья, что и требуется для задуманной операции.
Веточка обнаружил друзей на обычном их месте, на задах рынка, между уборной и кирпичным брандмауэром, отделявшим толкучку от угольных складов, ныне пустых. Место это было хорошо уже тем, что защищено от ветра, — в случае же облавы можно через уборную выскочить прямо на улицу.
— Мое почтение, Миша, — приветливо сказал Веточка, подойдя к силачам. — Здорово, Сенатор! Как живем-можем?
— М-м, — промычал Сенатор, недовольный тем, что Веточка приветствовал сначала Магомет-Хана.
Друзья стояли плечом к плечу для тепла, но лица их были сизы от холода и выпитой натощак политуры, которая мало веселит и совсем не греет.
— А я к вам опять с небольшой просьбой, — сказал Веточка бодро и как бы небрежным тоном, чтобы не заломили втридорога. (Впрочем, о какой таксе речь, когда столь необычное дело?)
Друзья, дипломаты тоже не последнего сорта, выжидательно молчали. Веточка невольно огляделся. Кругом никого не видно, но так неуютно, такой холод пробирал до костей, так противно было излагать заветные мысли возле загаженной внутри и снаружи уборной, что Веточка неожиданно для самого себя предложил:
— Господа, а не зайти ли ко мне? Кажется, у меня найдется… — он секунду повременил. («Живем-то один раз, — подумал он. — И вообще такую идею не надо профанировать на базаре. Не исключено, что друзья отнесутся к ней с энтузиазмом. Правда, Магомет-Хан — примитив, но Сенатор — аристократ духа. Уверен, что и ему надоело заботиться только о жратве и о выпивке. Поговорим хоть однажды по-человечески…») — …глоток-другой кой-чего! — многообещающе заключил Веточка.