Силач и Сенатор переглянулись, скосив глаза и почти не поворачивая головы, — поразительно отработали они такую синхронность. Затем сразу, молча и согласованно, двинулись вслед за Веточкой. Ни одного слова! И это Сенатор славился прежде красноречием на банкетах, а борец любил многословно хвастать своими рекордами!
Так или иначе, оба друга следовали за Веточкой, который, подавив шокинг (сегодня их нелюбезность особенно резко контрастировала с его состоянием и настроением), привел их к своему дому.
Поравнявшись с воротами, Веточка снова предусмотрительно оглянулся — не идет ли кто вслед: к чему лишний раз обращать на себя внимание. Люди же не знают, что Веточкой руководят самые что ни на есть человеколюбивые идеи и чувства.
Вот и лестница. Разумеется, черная. Именно тогда возник неписаный закон — забивать главный ход с улицы и пользоваться лишь черным. (Речь идет не о тех квартирах, которые вообще не имели парадных лестниц, выходили только на двор, к тому же задний, третий или четвертый от улицы.) Лишь много позже, когда родилась тенденция к разделу квартир, к мельчению их на отдельные жилые ячейки, а также когда начали действовать лифты (еще позднее), парадные двери и лестницы снова приобрели преимущество перед черными. Но, повторяю, это произошло через десятки лет, то есть в фантастически-далекие в перспективе, поистине грядущие времена.
Днем и черная лестница была вполне сносной для хождения, если ноги еще не отказались носить человека. Сравнительно светло, стекла в редких, мутных, три года не мытых окошках, как ни странно, но целы, ступени не обледенели, ибо водопровод в доме действует, воду не надо носить с Невы, как в некоторых невезучих жилищах, где комендант оказался безголовым или безруким и не сумел навести революционный порядок. Да, да, революция — это не обязательно беспорядок, как думал когда-то Веточка.
Итак, лестница. Что, если пройти по ней не до бельэтажа, а до мансарды? Взглянуть, в каком состоянии перила, — ведь они тянутся на протяжении десяти маршей. Удивятся — зачем это он поперся наверх? Ну, можно сослаться на рассеянность: мол, случайно проскочил…
Едва Веточка успел подняться на один лишний марш, как ощутил спиной и затылком, что спутники остановились. Он оглянулся: так и есть, помнят, черти! Стоят перед дверью в его квартиру и пялятся на него (вверх), задрав головы… А, собственно, что тянуть? Здесь и высказать свою деловую просьбу и вместе проверить ее техническую выполнимость. На лестнице сейчас пусто, они сориентируются, пока светло, внимательно осмотрят арену будущих действий, — потом придется орудовать в темноте со свечкой. А что делать? Днем в любую минуту любая дверь может открыться, и жильцы увидят, чем они заняты. Объяснять будет поздно, и бежать среди бела дня труднее, а свечку задул — и драла!
Так что ж, говорить или нет?
«Ма́ком!» — грустно подумал Веточка, даже не просмаковав это недавно услышанное вместительное словцо, означавшее: «Не пройдет номер» или: «Накося — выкуси!» В данном случае оно означало: нет, не получится здесь импровизированная беседа — неподходящая обстановка… не поймут, не оценят… придется, как видно, потолковать дома, за рюмочкой… Итак, в дом, в дом, греться!
«Черт! — с досадой соображал Веточка, спускаясь к ожидавшим его на площадке приятелям. — В кабинете мороз, печка сегодня не топлена… Ничего, нагреется. Мы еще испытаем райское блаженство. И — поймем друг друга!»
— Господа! — решительно сказал Веточка, широким жестом вынимая из кармана ключ. — Прошу ко мне!
Но на пути в рай их подстерегала адская неожиданность. Когда Веточка открыл дверь и вежливо пропустил друзей вперед, а они недоверчиво вступили в полумрак кухни, окна которой для тепла были больше чем наполовину завешаны какими-то тряпками, из квартирных недр появились две женские фигуры. Одна из них была вдова дворника, другая — Кармен с «Лаферма». Они не терпели друг дружку, дворничиха всегда старалась подловить Кармен в тот момент, когда та впускала к себе своих разнообразных Хозе, разнообразных по возрасту и по социальному положению, хотя, казалось бы, революция уравняла подавляющее большинство граждан. Взаимная неприязнь подогревалась тем, что Кармен была чуть не вдвое младше и жила сытнее и веселее.
Обе женщины вышли навстречу Веточке и его приятелям так дружно, так бойко, что Веточка не успел удивиться. Они с ходу накинулись на вошедших, охарактеризовав их словами, каких он даже в гимназии не слышал, как ни циничны гимназисты в своем нежном возрасте.