Когда Веточка вдоволь изучил все то новое, незнакомое или переиначенное, что отличало теперь эту памятную с детства столовую, где семья их приятно-неторопливо обедала и еще приятнее и неспешнее ужинала с гостями, с удовольствием обсуждая, точнее — осуждая, государственную политику (например, он до сих пор помнит казавшуюся ему необыкновенно остроумной и дерзкой эпиграмму на председателя Совета министров Горемыкина: «Горе мыкали мы прежде — горе мычем и теперь»), он остановил внимательный взгляд на Дусе, на ее склоненном к нему простоватом, широкоскулом, но, ей-богу же, симпатичном лице. Ему вдруг подумалось: а что, если она похожа на вторую жену Рембрандта, нет, не на ту изнеженную, прелестно-лукавую Саскию, в шелках, бриллиантах, а на грубоватую, энергичную Гейндрике, не унывающую при любых житейских невзгодах, вплоть до вынужденных затяжных голодовок? Почему-то приблизил же он к себе эту простую служанку, — наверное, по контрасту, который так часто питает новое чувство… Жаль, что великий мастер не запечатлел Гейндрике в своих поздних шедеврах, как многажды запечатлел прежде Саскию! Эта искрой мелькнувшая мысль, это неожиданное сопоставление обрадовало Веточку уже тем, что х у д о ж е с т в е н н о е, иначе говоря, д у х о в н о е в нем вдруг проснулось и победило… победило все, что сегодня он испытал, в том числе и физические унижения…
Тут Веточка заметил, что небольшие зеленоватые глаза Дуси-Гейндрике сверкают непреодолимым любопытством. Сочувственно, заговорщически, интимно-товарищески, Дуся заговорила:
— Интересно, з а ч т о они вас так? Не поделили чего? — И решившись спросить, решилась и упрекнуть: — Не пара они вам, Алексей Григорьевич. Я ведь их хорошо знаю. Босяки, охальники! Силач на рынке ко мне подкатывался, так я его (в голосе ее прозвенел металл) — как пошлю!! Нужны мне такие!.. — И добавила опять строго-ласково: — Зачем вы-то их до себя допустили?
Последовала продолжительная пауза. Веточка мучительно думал — что ей ответить.
— Потом… объясню, — проговорил он и как бы по слабости снова опустил веки.
— Отдыхайте, Алексей Григорьевич, отдыхайте! — заторопилась Дуся. — Вам и полегче станет… Экие звери!.. Золота, что ли, добивались?
— Золота у меня нет, — прошептал Веточка. Он с трудом поднес ко лбу руку. — Все здесь… Только путается…
— Спите, спите! — испуганно перекрестила его женщина. — Господь с вами! Это на пользу…
И Веточка послушно заснул.
Он проснулся на сей раз действительно в своем кабинете, подлинно на своем диване, не чувствуя боли, не испытывая ни тяжести в голове, ни тягости в сердце, словно бы ровно ничего с ним не случилось. Женщины возле него тоже не было: вместо нее в кресле, не на стуле, а именно в кресле, том самом, в котором вчера над бездной качался Веточка, сегодня (да, сегодня, ибо за окном не синел вечер, а белело утро, — значит, с тех пор миновала, по крайней мере, целая ночь) сидел бывший преподаватель военно-инженерного училища, бывший полковник Константин Игнатьевич Батюшков, сутулый, подслеповатый, совсем не воинского вида человек. Почему Дуся и Аниска считали его сведущим в медицине, неизвестно, заходил ли он вчера проведать больного, Веточка тоже не знал, да по правде сказать, и не интересовался: важно, что он сейчас здесь.
Уютно расположившись в кресле, Батюшков мирно сыпал морковный чаек в стоящий на железной печурке чайник. Почаевничают они сейчас с Веточкой, посидят, потолкуют, — расскажет ему Веточка, если захочет, обо всем, что вчера приключилось, — и отмякнет, отпарится душа недавнего пленника, невинной жертвы.
Только совсем ли невинной? И стоит ли рассказывать о б о в с е м? Вдруг полковник обидится: как же так, без его разрешения Веточка намечал его для эксперимента? А если этот насильственный опыт ничуть не лучше того, какому подвергли Сенатор и Силач самого Веточку? Если вообще не может, не должен подвергать человек человека, люди людей… Но тут Веточка ощутил такое смятение, такой тревожный звонок внутри, что сразу себя оборвал: нет-нет, не сейчас! Каким-то чудом он понял, что эта внезапная полудогадка потребует еще многих и долгих мыслительных дней для своей расшифровки… только тогда, может быть… только тогда… Все! Выключился!
— Добрый день, Константин Игнатьевич! — как можно радушнее приветствовал Веточка своего не частого гостя, испытывая некоторую неловкость оттого, что вот он лежит, а гость хлопочет по хозяйству.