Сделал он это, впрочем, отнюдь не сразу. Немалое время заняло чаепитие и воспоминания о школьных годах, о Васильевском острове, где мы все раньше жили и до сих пор любим эти жестко прямые улицы, сухо обозначенные порядковыми номерами: Первая, Вторая, Четвертая… Двадцать четвертая линия.
— Да, — задумчиво сказал Кока. — Теперь, кроме вас, никого из знакомых и не осталось, кто жил тогда на Васильевском… и звал меня Кокой… — Он слабо улыбнулся. — Даже моя жена встретилась уже с Колей… Кстати, когда я нынче вам первый раз позвонил и назвался по фамилии, помните, вы ведь не сразу догадались, кто вам звонит. А потом вдруг воскликнули: «Кока!»
Он помолчал и сказал грустно:
— Пожалуй, я и сам успел позабыть, что меня так звали…
Мы чувствовали, что Кока устал, он еще тише и медленнее стал говорить, надсадно закашливался. Мы уже собирались уйти, тем более что явственно слышали, как за одной, за другой неплотно прикрытой дверью идет своя домашняя жизнь, которой мы не хотели мешать (там жили семьи двух его сыновей). Но Кока протестующе нас остановил и принялся, сначала не слишком внятно, сквозь кашель, с паузами, о чем-то рассказывать. Лишь постепенно до нас дошло, что он вспоминает о том, как, еще будучи холостым, но уже в полном расцвете своей медицинской практики, дружил с одним капитаном первого ранга и его женой. Дружба была закадычной, все трое были на «ты», часто встречались; Кока видел, что муж и жена любят друг друга так, как это бывает в самых счастливых браках, — словом, им можно было позавидовать…
— Я и завидовал, — простодушно признался Кока.
Но вот этой идеальной семье понадобилась помощь врача, иначе говоря — е г о помощь. Правда, операция предстояла рядовая, простенькая: у жены обнаружился аппендицит, — но ведь любое хирургическое вмешательство, пусть самое элементарное и невинное, навевает тревожные мысли, и муж, разумеется, волновался; жена же — ничуть.
Даже перед самым началом операции, находясь уже на операционном столе, она покосилась на медицинских сестер и на анестезиолога и улыбаясь спросила — через сколько дней ей будет можно съесть… хотя бы малюсенький кусочек селедки! Кока ответил, что дней через десять, через неделю… да он ей скажет. Она тяжело вздохнула, нарочно показывая всем своим видом, что, мол, для нее это мучительно долгий срок…
— Ничего, потерпишь! — грубовато пошутил Кока и добавил, что прежде он замечал такое неодолимое влечение к селедке только у беременных. Она засмеялась и горделиво сказала, что, следовательно, он видит перед собой редкое исключение и может извлечь из него пользу для своей науки.
После такого несерьезного разговора Кока уже всерьез приказал готовить больную, и через десять минут операция началась.
— Вы, может, думаете, — хмуро прервал он себя, — что жена капитана и в самом деле оказалась беременна… или что операция была неудачной? Не стройте фантазий! Все прошло без сучка, без задоринки… и изнывавший в ожидании и волнении муж, и очнувшаяся после наркоза жена… и их друг-хирург, сиречь я грешный, все были счастливы…
Вернувшись через неделю домой, капитанша сразу же позвонила — спросить, свободен ли он сегодня вечером, и велела прийти к ним ужинать: «А то вы, несчастные холостяки, наверно, совсем тут без меня заголодали!»
Домашняя встреча получилась веселой и шумной, бывшая больная щедро делилась палатным юмором, больничными наблюдениями:
«Т а к и х бабьих толков вам ни в жизнь не услышать! (К Коке). Думаешь, т ы уцелел? Все кишочки тебе прополоскали!..»
Когда сели ужинать, хозяйка строго прищурилась:
«Выпить за мое восстановленное здоровье не желаете?»
Мужчины, натурально, ответили, что желают.
Она еще строже:
«А чем закусывать станете?»
Не успели они ответить, как она не выдержала и с укором обернулась к Коке:
«Послушай, совесть у тебя есть?»
«А зачем она тебе сейчас?» — удивился Кока.
«И ты еще спрашиваешь! Неужто забыл?» — Она со значением показала на праздничный стол с украшенным луковыми перьями блюдом посередке, и Кока вспомнил. Он весело-торжественно разрешил, она так же торжественно поблагодарила и, подождав, пока мужчины осушат за ее здоровье рюмки, трепетно приняла, как редкостное лекарство, как драгоценный дар, кусочек красиво распластанной на блюде селедки…