Пауза. Кока поднял на нас тоскующий взгляд.
— …А через минуту, не больше, лицо ее посинело, наступила короткая агония… не буду ее описывать… и хорошенькой молодой женщины не стало…
Мы невольно поежились. Я спросил:
— Что случилось? Может, селедка вообще была ей противопоказана?
Кока молчал, в упор глядя на нас, как бы стараясь проникнуть в наши тайные мысли.
— Не знаю… да, — растерянно повторил он, — не знаю. Ведь раньше-то она ее ела без всяких последствий… Скорее всего, виной то нервное напряжение, которое она сама себе создала. Тромб вдруг закупорил кровеносный сосуд — так вскрытие показало… (после небольшой паузы) якобы…
— Почему якобы? — не утерпел я.
— Ну, я не патологоанатом… не я вскрывал! — довольно резко ответил Кока, но сделал усилие и стал продолжать свой рассказ: — Через день после похорон мой друг, капитан первого ранга, в белом больничном халате, вошел в мой служебный кабинет. Я сразу заметил, что он не в себе, не здоровается… значит, все еще перед глазами о н а… (Пауза.) Что я ему мог сказать?
«Садись, — говорю. — Погорюем вместе…»
Сели, погоревали. Не помню уж, что именно мы говорили. Наверно, вспоминали о ней, о ж и в о й… Но знаю, что весь этот долгий час я был не врачом, а просто другом — его, ее. Потом попрощались — и он ушел. (Снова пауза.) На другой день он опять пришел и признался, что вчера приходил, чтобы меня убить. «Убить, — пояснил он, — если бы ты стал оправдываться. Втирать очки. Револьвер я держал как можно ближе, в кармане халата…»
Кока снова поднял на нас стариковские глаза-щелки в морщинистых желтых веках.
— Но, как видите, я не втирал очков. Нет, не втирал. Он бы сразу заметил… И вот я прожил с того дня уже тридцать лет. И все живу…
Мне почудились в его голосе, в его глазах слезы, но я не позволил себе растрогаться и задал еще один вопрос:
— А ваш друг, капитан первого ранга, не застрелился?
— Через полгода женился. Как и я… вскоре. (В голосе его явно слышалась злость.) Но это уже другой коленкор…
На кого он, собственно, злился? На меня за некорректный вопрос, на себя, на капитана? — этого я так и не понял. Видя, что Кока очень устал, расстроен, что жена глядит на него с тревогой, мы простились и поспешили уйти.
Через месяц его жена позвонила, что Кока умер. Доконала-таки его астма.
1982
ВА-БАНК!
Рассказ
В нашем уездном городке с его десятью тысячами жителей до революции существовали два банка: Волжско-Камский и Сибирский. Бухгалтером Волжско-Камского банка был Михей Иванович Глухих; о нем и его семье я уже рассказал в книге «Люди — народ интересный», в главе «Соседи». Сибирский банк, помещавшийся на главной улице города, в самом ее центре, очевидно, был богаче, значительнее, — во всяком случае, его директор имел вельможную внешность. А вот жена его была приветлива и гостеприимна. Это она устроила на рождестве в своем доме костюмированный вечер, в котором я, семилетний мальчик, принял деятельное участие в виде «волка»… Массу хлопот потребовал от мамы и тети Ани мой волчий наряд, сшитый не то из козьих, не то из овечьих шкур.
Нет, козы в нашем домашнем хозяйстве появились позже, в самые трудные годы — в восемнадцатом, девятнадцатом, а маскарад состоялся в пятнадцатом… Вспомнил! Мех, в который я был облачен, был не козий, не овечий, а заячий, и это еще смешнее: волк в заячьей шкуре! Кстати, шкурки эти были тогда весьма популярны: задешево продавался мех и для шубы, и для воротников, для горжеток.
Как мы с мамой попали в богатый дом на богатый праздник? Догадываюсь, что нас познакомила с хозяйкой дома жена бухгалтера Волжско-Камского банка — Анастасия Васильевна Глухих: две эти семьи были несомненно знакомы, а может быть, и дружны: люди одной социальной среды, хотя Глухих был куда проще и симпатичнее Сурнина. Судьбы их в начале революции оказались несхожи. Глухих так и продолжал трудиться на бухгалтерском поприще, а более именитый Сурнин в первый год новой эры претерпел неприятности: его заключили в тюрьму как «заложника».
Недавно я нашел у себя несколько любопытных писем от его жены, адресованных мне в 1962—63 году, как автору книги «Очень разные повести». Книгу эту дала почитать Сурниной (жаль, не помню ее имени-отчества) все та же Анастасия Васильевна Глухих, которая продолжала интересоваться нашей семьей, хотя мы уже много лет не встречались. В первом письме, от 23 августа 1962 года, присланном моей маме, Сурнина пишет: