Т а н н е н б а у м. Нет. Но я не умею быть председателем.
А н н а З а х а р о в н а (мешает кочергой в печке, ворчит про себя). Научишься.
О б р а з ц о в (столкнувшись в дверях с Ф е р а п о н т ь е в ы м). Позвольте.
Ф е р а п о н т ь е в. Пожалуйста, пожалуйста, Николай Николаевич.
Образцов проходит строгий, прямой, неся две лейденских банки. За ним, отдуваясь, спешит Ферапонтьев, нагруженный географическими картами, навернутыми на палки, длинной указкой и большим атласом.
Ф е р а п о н т ь е в (не успев дойти до окна, где Образцов уже разместил свои приборы). Николай Николаевич, это ведь мое окно.
О б р а з ц о в. Откуда вы взяли?
Ф е р а п о н т ь е в. Ей-богу, мое, вот и глобус стоит.
О б р а з ц о в (презрительно выпятив кадык). Напрасно вы его здесь поставили, я еще вчера вам хотел сказать. Вы же знаете, что у меня нет физического кабинета. Я безрезультатно хлопотал целый год, меня поместили в учительской, а теперь и здесь хотят стеснить. Нет, нет, на это я не пойду. Я попрошу вас, Степан Кондратьевич, ни в коем случае не занимать окно и угол. Ставьте свои карты за шкаф.
Ф е р а п о н т ь е в (жалобно). А глобус?
О б р а з ц о в. На шкаф.
Ф е р а п о н т ь е в (раздражаясь). Как же я на шкаф-то полезу?
О б р а з ц о в. Попросите учащихся (показывает на дверь, в которую в этот момент входит К р а е в, А н т о ш а Л о б о в и к о в и Б о р и с о в).
Б о р и с о в (солидным тоном). Еще к вопросу о тысяча восемьсот двенадцатом годе. Если мне не изменяет память, военный совет в Филях заседал днем, а не вечером.
А н т о ш а. Но уже во вторую половину дня. Правда, Сергей Сергеевич?
К р а е в. В четвертом часу.
Ф е р а п о н т ь е в. Ну-ка, ребята, помогите-ка мне его туда.
Антоша и Борисов поднимают на шкаф глобус, причем маленький Борисов и в эту минуту полон достоинства.
Легче. Легче.
А н т о ш а (со стула). А сколько времени он заседал, Сергей Сергеевич.
К р а е в. Час с небольшим. И уже в остальные часы Кутузов ни с кем не сказал ни слова.
А н т о ш а. Наверно, не ел, не пил?
К р а е в (улыбаясь). Не знаю. Не спал, это верно. (Понизил голос.) Он плакал ночью. Многие в избе это слышали. Представляете? Хитрый, прожженный старик царедворец спокойно принял историческое решение, распорядился жизнью тысяч людей, а ночью лежит, глядит в темноту и плачет своим единственным глазом. Вот это, если хотите, воля и судьба полководца.
А н т о ш а. Ох, Сергей Сергеевич. Он же еще тогда потерял Багратиона…
О б р а з ц о в (неприятным голосом). Мне кажется, эта комната предназначена для отдыха педагогов.
К р а е в. Извините! Мы заговорились. Марш, марш!..
Ф е р а п о н т ь е в. Ничего, ничего, разговаривайте. (Образцову.) Это вы просто голодны, Николай Николаевич, оттого и злитесь. Пойдемте, позавтракаем. (Уходят).
Антоша и Борисов смеются. Краев укоризненно качает головой. Танненбаум читает газету, закусывая бутербродом.
А н т о ш а (осторожно). Сергей Сергеевич, я вот что хотел вас спросить. Вы замечательно рассказывали о Кутузове, о Суворове. Интересно, что мы с ним (показывает на Борисова) сначала решили стать командирами, а потом уж узнали от вас об исторических полководцах… А вот вы…
К р а е в (удивленно). Не понимаю.
А н т о ш а. Вы же обо всем раньше знали… (Мнется.) Ведь правда, не только это на вас подействовало?
К р а е в (раздраженно). Опять ты говоришь не прямо и ясно, как я тебя просил, а дурацкими намеками… Борисов…
Б о р и с о в (мрачно). Он идиот. Ему кто-то напел, и я знаю кто, что вы якобы захотели быть (взглянув на Танненбаум и шепотом, почти одними губами) полководцем…
А н т о ш а. Что ты врешь! Я же этого не думаю…
Б о р и с о в. Ну, за тебя думают.
Антоша покраснел, заметался, хочет возражать.
К р а е в (посуровел). Подождите. Кто это может думать, когда никто, кроме вас и Шабалина, вообще ничего не знает?
А н т о ш а (умоляюще). Сергей Сергеевич! И не узнает…
Б о р и с о в (уничтожающе смотрит на Антошу). Эх, ты! (Краеву.) Нам с ним вчера не повезло. Я на осмотре оказался недомерком, а он проболтался о вас отцу.