Х м у р ы й м а т р о с (холодно). Во-первых, тебе надо сначала отъесться… с картохи не очень-то. Ладно, допустим, найдешь такой хутор. Знаешь, чем кончится? Выпустят из тебя кишки чухонские парни, натянут на мандолину: «А ну, пляши!..»
А н а т о л и й (озабоченно оглядел себя, инструмент). Считаешь? (Нерешительно.) Тогда… может, в Бразилию?
Собеседник откровенно хохочет.
А чего? В газете сулили по тридцать гектаров земли каждому переселенцу…
Тот залился еще звонче.
(Совсем сник. После паузы. Почти шепотом.) Неужто обратно проситься?..
Собеседник угрюмо молчит.
(Выждав еще немного, истерически кричит.) И вернусь! Пускай расстреливают! Ну не могу я здесь каждое утро за баландой стоять! Что я — нищий! Я матрос первой статьи Балтийского флота! Рабоче-крестьянский сын!..
Х м у р ы й м а т р о с (еще холоднее). Бывший матрос. Бывшей статьи. Нынешний сукин сын.
А н а т о л и й. Ну, ты! (Замахивается мандолиной.)
В барак вваливаются м а т р о с ы, человек десять. Большинство пообтрепалось, одни обросли бородами, другие многодневной щетиной. Можно узнать А л е к с е я К о з у л и н а, он чисто выбрит, и Г р и ш у: он все такой же беленький, чистенький, борода не растет. Матросы ввалились с шумом, гамом, у кого-то в руках газета, другие пытаются ее вырвать, тот не дает, вскочил на нары.
М а т р о с с г а з е т о й. Слухай, буду читать вослух!
Г о л о с а.
— Слухай сам! Есть пограмотнее…
— Гришка, залазь!
— Р-раз, взяли!
Беленький паренек, похожий на переодетую девочку, мигом оказывается на верхнем ярусе нар. Матрос неохотно отдает ему газету.
В бараке появился молодой человек в застиранной, залатанной гимнастерке. Это В и т а л и й Б у к л е в с к и й. Демонстративно никто на него не обращает внимания. Лишь Алексей подвинулся, чтобы тот мог сесть рядом с ним, но Виталий остался стоять между нарами.
Г р и ш а (читает). «Агония затянулась. От нашего ревельского корреспондента…»
Г о л о с а.
— Что за огония? Пожар, что ли?
— Ясно, пожар… Мировой революции!
— Пятый год слышим…
Г р и ш а (объясняет). Агония — это предсмертные минуты. Человек мучается, его перед смертью корчит. Читать?
Г о л о с а.
— Вали, вали!
— Крой, Гришка!
Г р и ш а (спокойно читает). «Агония затянулась… В марте весь цивилизованный мир был свидетелем конца большевистских попыток загнать коммунизм нагайками и штыками в сопротивляющиеся народные массы. Советский режим был вынужден отступить. Декретом о свободной торговле большевики подписали свой собственный приговор. Отныне для России открыт лишь один путь — путь капиталистического развития…»
В и т а л и й (решительно). Чушь!
А л е к с е й (дернул его за край гимнастерки). Витя!..
В и т а л и й. Чушь и вранье!
Г р и ш а (продолжает читать). «В марте, на большевистском съезде, Ленин сказал: «Свобода торговли неминуемо приведет к белогвардейщине, к победе капитала, к полной реставрации…» Сказал — а уже меньше, чем через месяц, подписал декрет о свободе торговли…»
В и т а л и й (гневно). Клевета и ложь!
Г о л о с а.
— Тэ-эк! Гришка, кто это пишет? Что за газета?
— Какая тебе разница? Белогвардейская.
— Чувствуется…
— От какого числа?
Г р и ш а. Апрельская.
Г о л о с а. А сейчас июнь…
В и т а л и й (убежденно). Ни через месяц, ни через год Ленин не мог подписать такого декрета!
Шум. Голоса.
Г о л о с. Погоди! Говорил или не говорил Ленин, что свободы торговли не разрешит? (Это первое, хотя и безличное, обращение к Виталию.)
В и т а л и й (с затруднением). Я… не имею права разглашать то, о чем говорилось на съезде…
Шум, выкрики: «Ах, не имеешь! Все секреты у них, все секреты!»
(Повысил голос.) Но если белогвардейская газетенка разнюхала…
Шум, смех, гогот.
(Пытается перекричать.) Да, говорил! И я никогда не поверю брехне о том, что в нашей стране позволили наживаться частникам!