В и т а л и й (искренне поражен). Веселое? Ну, знаете ли!.. (Овладел собой.) Идите куда хотите… я в таких спутниках не нуждаюсь.
А н а т о л и й. Зато я нуждаюсь. У вас и личико, глядишь, господское. На кого ни наскочим — интеллигентно поговорите… по-английски там, по-немецки. Мы же финнам не скажем, что вы большевик!.. Так ли, сяк ли, мы с Гришуткой от вас не отстанем. А то хотите — напустим на вас братву. До смерти, может, не забьют, а шкуру спустят.
А л е к с е й. Да ты что? В чем это мы провинились?
А н а т о л и й (жест). Леша, завяжи для памяти на языке узелок: в ночь выходим.
Они с Гришей вышли из барака.
В и т а л и й. Понял ты наконец, в какое положение меня поставил? Упрекать тебя не могу — благодаря тебе я жив… но ты представляешь наше совместное возвращение домой? Волк, овца и капуста.
А л е к с е й (улыбнулся). Понимаю! Анатолий — волк, я — овца… заблудшая, это ясно… Гришка — капуста… А ты — человек!
В и т а л и й. Что-то ты очень развеселился.
А л е к с е й. Витя! Да ведь мы скоро дома будем! Меня Зинка ждет, тебя родители… Как здоровье-то Ларисы Михайловны?
В и т а л и й. Зимой плоховато было.
А л е к с е й. Оголодала. Ничего, теперь полегчает. Витя, а ты не женился? На той красивой, темноволосой?
В и т а л и й (не сразу). Да, Тамара живет у нас… (Еще помолчал.) Могу ли считать ее женой? (С откровенной грустью.) Не знаю, Алеша. Ее первый муж убит еще на германской, и она ненавидит за это весь мир! Меня, правда, терпит…
А л е к с е й (в замешательстве). Витя, ты, может… преувеличиваешь? Прежнего она любила так, а тебя по-другому… потому что ты другой… (С горячностью.) Не смейся! Я читал в одной книжке, что женщины иногда любят мужчину по-матерински… особенно если она старше…
В и т а л и й. Слушай, мудрец! У меня есть мать, которая любит меня по-матерински. Есть сестра… она любит по-сестрински. Обеих я очень люблю. Уже за одно то, что они существуют… А Тамара… Тамары для меня почти нет. Я могу только строить иллюзии. И я строю. И за это считаю себя дураком.
А л е к с е й (после паузы, робко). А как, по-твоему, у нас с Зиной?
В и т а л и й. Это тебе лучше знать.
А л е к с е й. Третий год на флоте…
В и т а л и й. Брось! Зина серьезная, деловая, ей не до шашней. Кстати, хозяйничает она наверняка лучше тебя. Ты же был фантазер, землю пахал по учебникам.
А л е к с е й (с увлечением). В том-то и дело, Витя! В новых условиях мы с ней, знаешь!..
В и т а л и й. Заговорила кулацкая жилка! Что ж, прямая дорога от кулацкого мятежа. (Пошел к выходу.)
А л е к с е й. Слушай, Витя, не рано ли меня в кулачье зачисляешь?
В и т а л и й. Рано? Если так понимать новые условия, то самое время. А коммунизм подождет.
А л е к с е й. Ты не смейся! Врангелей отогнали — неужели в деревне без перемен? Мужик же не враг… (Не давая Виталию перебить.) Назначь мне испытательный срок — год, два, пять лет… Увидишь, полезен я или вреден… (Азартно.) Нет: ты назначь, назначь! И может, без нас назначили…
В и т а л и й. Хорошо. Подумай лучше, как сегодня ночью обойтись без попутчиков. (Ушел.)
Алексей сидит; видно, что мысли его о доме: перегнулся через подоконник, сорвал травы, растер, понюхал. В барак, оглядываясь, входит Г р и ш а. Подбежал к Алексею.
Г р и ш а (быстрым шепотом). Не оставляйте меня с ним… возьмите меня с собой! Я боюсь его!
А л е к с е й. Кого, дурашка?
Г р и ш а. Он страшный, мстительный… меня от себя ни на шаг… Думаете, почему меня в старое время в волостные писари приняли? Его отец, богатый мельник, меня определил. С условием: когда станут сына на войну призывать, чтобы я за него пошел… У нас большая семья, мельник обещал подкармливать… А потом сын все прятался, только недавно мобилизовали. И вот судьба: попал на тот же корабль. Возьмите меня с собой… без него!
А л е к с е й. Да что ты его, шута горохового, боишься? Что он тебе может?
А н а т о л и й (появился в дверях, поет, подыгрывая на мандолине).
Ну как, братки, собираемся в путь-дорогу?
З а т е м н е н и е.