Виталий встает. Мужчина протягивает ему дощечкой руку, обтерев ее о поддевку.
П е с к о в. Очинно приятно. Песков. Не обессудьте… руки потеют сызмала. Лечил, присыпал, мазал — ни боже мой: мокрые, как лягухи. Поверите, самому противно, а каково другим? (Внимательно смотрит на Виталия — какое произвел впечатление.) Но случалось и не без пользы. Как сейчас помню, иду это я по базару… еще в царское время… остановился, чтобы вольнее чихнуть, оперся рукой о прилавок… после дальше пошел. Чувствую, чевой-то к ладошке прилипло. Поглядел — мать честная, полтинник! Ай да я, думаю! Сами липнут к рукам деньги-то… Вот так бы всю жисть! (Опять внимательно смотрит.)
Т а м а р а. Георгий Иванович, Виталий устал. Не в духе. Ему не до шуток.
П е с к о в. Молодой, а не в духе! (Покачал головой.) Нельзя, Виталий Павлович, никак нельзя! Коли вылупился человек на свет — надо веселей глядеть! Я сюда как переехал? Смех и грех! Вот Тамара Владимировна не даст соврать. Серей серого показал себя в первый день… Волосы намаслил, расчесал их на обе стороны — à la приказчик из лабаза! «Обнаковенно», «чаво», «вопче», «пущай» — других и слов нет. Серьезно, нет… Хотел перед тем Островского перечитать… не успел…
В и т а л и й (с нескрываемым отвращением). Для чего вы ломали эту комедию? Вас же легко разоблачить…
П е с к о в. Да за-ради бога! Таких, как я, нынче пруд пруди. Но, каюсь, перебор получился. Цель-то благая… хотел кем попроще, чтоб не придирались в домкоме. Скажем, такая типичная биография: мальчик в лавке на побегушках… не успел выйти в люди… война, фронт… не до культуры. Но пережал, сознаюсь. Почти как мой бывший хозяин и компаньон: опростел, обеднел, заплаты нашил на перед и на зад. А большевики распознали — и чикнули!
В и т а л и й (пытливо). При вас расстреливали?
П е с к о в (сдержанно). Люди рассказывают. А кто говорит — сиганул за границу. Дело темное.
В и т а л и й. Кто же ваш компаньон?
П е с к о в. Мелочь. Так. Парфюмерщик. Я у него и за технолога и за мастера, и в пай вошел на свою голову…
В и т а л и й (больше из вежливости). Учились в Москве?
П е с к о в. В Петрограде. Ах, юность, юность! На Казанской площади с казаками дрался… Доцента Тарле, который у них в Психоневрологическом (кивнул на Тамару) историю читал… телом своим прикрыл от казацкой нагайки… Есть что вспомнить, Виталий Павлович! А докатился до буржуйского компаньона, мать его задери до подмышек! (Тамаре.) Пардон! (Виталию.) Принципиальности не хватило…
Т а м а р а. Говорите вы много, Георгий Иванович. Слишком много для такого раннего часа… (Непритворно зевнула.) Пойду досыпать. (Виталию.) Знаешь, я разбужу Ларису Михайловну и Анюту. Что их лишать радостной встречи… А вы еще потолкуйте, пока встанут. Политику обсудите… мужчины это обожают… (Ушла.)
П е с к о в (другим тоном). Коммунист?
В и т а л и й (так же серьезно). Ка-эр?
П е с к о в. Не упрощайте. Может, такие, как я, сейчас самый нужный для Советского государства элемент. Нужнее, чем вы… не обижайтесь. (Помолчав.) Из госпиталя? Вполне в курсе современных событий?
В и т а л и й (сумрачно). Из Финляндии.
Песков не скрыл удивления.
Так получилось. (Отрывисто.) За пять дней в Петрограде немного прозрел.
П е с к о в. В Москве прозреете больше. Город первопрестольный, передовой… (Прислушиваясь.) Ну, сейчас вам будет не до меня. Ретируюсь. Днем еще увидимся. А вечером — есть одна светлая идея. (Уходит.)
В прихожую распахивается дверь из комнат, куда ушла Тамара. Вбегают наспех одетые п о ж и л а я д а м а и д е в у ш к а.
Л а р и с а М и х а й л о в н а. Витюша! (Приникает к сыну.)
З а т е м н е н и е.
Кафе, кабачок, ресторанчик — заведение это можно назвать как угодно. Оно находится в одном из уголков старой Москвы, где сквозь неплотно закрытые окна можно увидеть еще не прибранный, не подстриженный, но уже многолюдный, с лоточниками, с табачным киоском вечерний бульвар.
Внутри зала над окнами протянут аншлаг: «У нас не соскучишься». На столиках флажки с надписями, — издали их прочесть трудно, о них речь впереди. Шум голосов и смех, позвякивают вилки, ножи, бокалы.