П е с к о в (мягко). Милый Виталий Павлович, посудите сами: могу я говорить о современном моменте, без упоминания тех, кто им руководит? Кстати, к Ленину у вас явно религиозное отношение. Чуть заслышите — сразу: «Не употребляйте имени божьего всуе!» Надеюсь, вы атеист?
В и т а л и й. Пустой вопрос!
П е с к о в. Ага, видите, когда речь идет о простых смертных, вроде меня и вас, — и слова простые. Ведь смысл-то один: что впустую, что всуе, а оттенок, заметьте, разный!
В и т а л и й (стукнул по столу). Слушайте, вы!..
П е с к о в. Ах, горячка, горячка! Давайте зальем ее коньячком… (Наливает рюмки мужчинам.) Виноват!.. (Наливает Тамаре и — вглядевшись в лицо тете Наде — и ей; Ларисе Михайловне и Анюте — вина.)
Л а р и с а М и х а й л о в н а (с тревогой). Витюшенька, больше не пей! Я тебя очень прошу!
В и т а л и й (пьет). Продолжайте. Постараюсь воздержаться от эмоций.
П е с к о в. Чудесно. Пью за воздержание… (мимолетный взгляд на жениха и невесту) от излишних эмоций. (Пьет.) Итак, крутой поворот гениален, хотя и принужден обстоятельствами. А когда повороты не были вынужденными? В том-то и мудрость крупного государственного деятеля, чтобы суметь повернуть, когда это жизненно необходимо и неизбежно. Но вы представляете, что значит в бурю повернуть корабль? Волны с адской силой хлынут на палубу, смывая за борт матросов, проникнут в люки, зальют каюты, где ошалевшие от постоянной качки, томимые жаждой и голодом, трясутся в страхе за свою жизнь миллионы людей. А ведь они еще не все знают… А если пробоины? А ежели впереди, уже совсем рядышком, — рифы! Минута — и корабль с хрустом врежется в скалы!
Т а м а р а (скучая). Георгий Иванович, вы опять что-то слишком красноречивы. Никанор Иванович, вы не находите?
И л ь я Н и к а н о р ы ч (сделав вид, что не слышал ошибки в имени-отчестве). Что с меня спрашивать! Я привык жерновами молоть, а не языком!
П е с к о в (резко Тамаре, которая сразу же присмирела). Тамара Владимировна, у нас идет прямой мужской разговор и, простите, мне наплевать — красноречив я или косноязычен. Мне хочется одного: чтобы сидящий за этим столом против меня коммунист Буклевский постарался понять, что вокруг него происходит! В стране, не здесь… (Презрительно обвел рукой ресторан.) Здесь он видит лишь пену, поднятую взбаламученной стихией… пену, правда иной раз пьянящую… Разрешите… (Наливает Виталию и себе.) Но под ней происходят стихийные катаклизмы, и еще никто не знает, чем они кончатся. Может, благополучно проскочим в спокойную гавань, где сможем, как надеется капитан, залатать дыры, накопить сил, провианта и двигаться дальше. Может, разобьемся о растреклятые рифы, и одни из нас, захлебнувшись, тихо пойдут ко дну, других перемелет, как в мясорубке, а третьи… третьи станут блаженствовать на райском берегу под благодатным солнышком… или трудиться в поте лица, натужно переступая за сохой израненными ногами… Все! Я кончил ораторствовать и пророчествовать! Пускай лжепророчествовать, согласен… (Жест.) Тамара Владимировна, пожалуйста!
Тамара послушно встает и идет к эстраде. Поднявшись на нее, начинает петь. С удивлением слушает ее тетя Надя, шепнув что-то своему угрюмому жениху. Со страхом слушают мать и дочь. Опустив голову — Виталий. Свободнее всех чувствует себя Песков, прихлебывая винцо.
Т а м а р а (поет).
Песков встал, набрасывает Ларисе Михайловне и Анюте на плечи легкие накидки. Собираются уходить. Тихо прощаются с тетей Надей и ее женихом. Те незаметно пересели за свой стол. Мать нежно целует Виталия в голову. Анюта, она и Песков тихо уходят из ресторана. Виталий остался сидеть за столом, не отводя глаз от Тамары.