Весь ресторан, перестав есть и пить, слушает пение Тамары. Как видно, это любимый романс здешней публики. Убавляется постепенно свет, остаются лишь лампочки на столах. Потом гаснут и они, освещена лишь певица на эстраде.
Взрыв аплодисментов. Крики: «Бис!», «Браво!».
Полностью гаснет свет. В темноте продолжаются аплодисменты и выкрики: «Браво!», «Бис!», «Браво!»… но звучат они глуше, тише, как бы удаляясь. Повторяется последний куплет, но в темноте и он звучит словно бы издалека.
Из темноты вырисовывается бульвар, скамья, на которой сидят В и т а л и й и Т а м а р а. Он обнял ее. Она к нему прижалась.
В и т а л и й. Пусть ты не так меня любишь, как я бы хотел… не на равных… но ты пойми: у меня нет никого тебя ближе!.. Тамара, мне сейчас очень худо! Рушится все… почти все, чем я жил! Иногда даже кажется: зачем это все было? Зачем так трудно, самоотверженно воевали… и победили? И только что пролили кровь на кронштадтском льду… Я не о себе, я жив… но от моего батальона осталось восемнадцать курсантов! Неужели это все для того, чтобы открылся кабак «У нас не соскучишься»?.. Да, они не скучают… и ты помогаешь им веселиться… (Помолчав.) Многое я уже понял… но принять… принять не могу!
Т а м а р а. Мне казалось, в чем-то тебя убедил Песков.
В и т а л и й (не слушая). Если бы знать, что это только на время… на короткое время! Кто может поручиться? Кто? Один человек… Увидать бы его, спросить: когда смоем эту отраву? А если она отравит все поколение?.. Тогда — правы наши враги? (Пылко.) Нет, я верю ему! Как верил всегда… (Тихо.) Но верит ли он сам, что такую опасность можно преодолеть? Если б можно было спросить?.. Если б!.. (Вздрогнул.) Тамара, не слушай меня! Забудь все, что я говорил! Я тоже хочу забыть! Помоги мне! Побудь со мной… мне так тебя не хватает!.. (На какое-то время он словно забыл о ней, говорил сам с собой; сейчас жадно обнял.)
Т а м а р а (чуть отстранясь, очень трезво). Понимаю. Хорошо понимаю и верю: ты соскучился по мне… скажем проще — по женщине. Понимает это и Георгий Иванович. Мы взрослые люди, мы посоветовались и решили… Если ты хочешь, я проведу с тобой эту ночь… ну, и какие-то следующие…
В и т а л и й (похолодев). Что… с кем решили? При чем тут Георгий Иванович? Этот циник… скользкая тварь? Ты… с ним?!
Т а м а р а (спокойно). Вот ты нашел простые слова. Да. Такой мне и нужен. Он победил не меня… подумаешь, крепость! Он победил вообще в жизни, а это уже кое-что… знаешь! (Щелкнула пальцами.) Словом, я с победителем! (Помолчала секунду.) А ты… ты, Виталий, запоздалый романтик!.. Как видишь, даже советская власть отрезвела.
В и т а л и й (кричит). Не кощунствуй! Как ты смеешь кощунствовать! Уходи! Уходи, пока я тебя не ударил!..
Т а м а р а (встала). Конечно, уйду. Что мне тут — ждать, пока ты соберешься с силенками и ударишь? Да ты не ударишь! Эх вы, Буклевские! (Засмеялась.) Когда-то ты называл меня царицей Тамарой. Забыл? И то тебя не хватило на то, чтобы обойтись без оговорок. Называл, стесняясь… извиняясь за пошлость гимназического сравнения… А я не стыжусь. Я хочу быть и буду царицей… пусть в масштабе Охотного ряда… (Ушла.)
Виталий один сидит на скамейке. Из ресторана доносятся звуки романса, который пела Тамара: мелодию «Шелкового шнурка» исполняет оркестрик опять же на танцевальный лад. Но в воспаленном мозгу Виталия звучит не музыка, не романс — назойливо звучат издевательские слова, которые только что произнесла Тамара. Как жутко звучат эти дьявольские слова в сгущающемся, нависающем мраке! Пусть визжит и заглушает их музыка. Пусть визжит громче!! Еще громче!!