Песков с усмешкой смотрит на это односторонне-бурное объятие. И также с усмешкой смотрит на это стоящий в дверях еще один человек: А н а т о л и й. Сейчас он без мандолины, одет в добротную тройку, на голове шикарное кепи, даже цветок в петлице. Он сделал шаг внутрь прихожей — и его увидали.
В и т а л и й (освободясь от объятий Алеши, почти умоляюще). Зачем ты его привел?
А л е к с е й (растерянно). Я не приводил…
А н а т о л и й (вежливо снимает кепку). Извиняюсь, я без привода. Скорее как родственник… Папаша просит вас всех на свадьбу, поскольку сегодня он женится (повернулся к Виталию) на вашей тете Надежде Алексеевне. Венчание имеет быть…
А л е к с е й (неожиданно его прерывает). Погоди. (Обращается к Ларисе Михайловне, на болезненно исхудавшем и нервном лице которой ясно написано все, что она сейчас испытывает.) Можно, я с ним не по-родственному, а по знакомству? (Не дожидаясь ответа, берет его крепко под руку и ведет к двери, ласково приговаривая.) Понимаешь, Толик, ты здесь сейчас не к месту. И не ко времени. Проветрись часика полтора-два на улице, а после поговорим… (Выставляет его на лестницу и закрывает дверь. Обернулся ко всем.) Может, я чего не так сделал?
А н ю т а (очень серьезно). Мы все время не то и не так говорим и делаем. Вы первый, Алеша, мне кажется, сделали то, что нужно…
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Перед открытием занавеса, как и в начале спектакля, на авансцену выходит Б у к л е в с к и й и говорит:
— Между вторым и третьим действием прошел почти год. Время оказалось переломным во всех смыслах этого слова. Одних оно заставило неузнаваемо измениться, переменить профессию, переломить характер, — других просто сломило. Что оно сделало со мной?
…Не могу не вернуться к той ночи, когда я почувствовал, что не могу и не хочу жить. Могло показаться, что меня подкосил личный крах — измена и циничное предложение Тамары. Да, конечно, это был последний толчок, который точнее всего выражают слова: «Падающего толкни!» А я уже падал: то, что видел и слышал я за несколько дней в Петрограде, в вагоне, в Москве, ошарашивало, пугало, сбивало с ног… Страшно признаться, но самым последним толчком оказались фразы, оброненные Тамарой: «Советская власть отрезвела… Ты запоздалый романтик…» Они стучали в воспаленном мозгу — и вот с этим-то я не мог жить… Песков болтал что-то насчет моего религиозного отношения к Ленину… Какой вздор! Ленин все тяжкие годы живет рядом с нами — три месяца назад я его видел и слышал, с жадностью внимал каждому его слову… А теперь? Неужели я смею хотя бы с тенью сомнения продолжать жить, как жил, как будто ничего не изменилось?
…Как видите, я живу. Меня вынул из петли человек, которому я не желал быть обязанным папиросой, спичкой, не то что жизнью… Время и обстоятельства нас связали. Но жизнью в ту ночь я обязан все-таки не ему! Говорят, человек в секунду предсмертия может мгновенно увидеть и оценить всю свою жизнь. Не знаю. Я не раз бывал ранен, но ранение было всегда внезапным и боль или потеря сознания не давали успеть подумать… А в этот последний миг я увидел вдруг не себя, я увидел другого… Я понял: как же велик и бесстрашен этот другой, если, не боясь глумления врагов, сомнений друзей и учеников, он решился совершить такой поворот!.. Но это и есть высочайшая нравственная ступень, на которую может подняться человек, революционер, вождь в часы кризиса… И как же мелки мы со своими обидами, претензиями, разочарованиями по сравнению с тем, что должен был передумать и перечувствовать Ленин!.. Значит, что же? Значит — я должен жить и выполнять то, что он мне доверит!..
…Тут-то и подоспел мой «спаситель» Песков… Да, внешне обстояло так, он каким-то дьявольским нюхом учуял, что со мной происходит… но всего… всего он знать все же не мог.
А через несколько дней партия поручила мне ответственное и трудное, неимоверно трудное дело. (Повернул голову, оглянулся на вновь осветившийся транспарант, который был третьим эпиграфом к спектаклю.)
…Нет, крикуном я себя считать не могу… Скорей можно спрятаться за красивое слово «романтик», которым меня обозвала Тамара. Такие, как я, были склонны романтизировать все проявления и требования революции, и раньше всего — готовность к геройству. Не могло нам прийти на ум лишь одно — учиться хозяйничать и торговать. От романтики это действительно далеко, и Ленин предупредил, что это будет гораздо труднее, чем воевать… В этом мы скоро, очень скоро убедились!..