— Да я, собственно, еще не сейчас… — поспешно заговорил старший йодник. — И вообще вместо меня остается Егор Егорыч, но… — Узнав Стахеева, он словно обрадовался, что может отвлечься от неприятной темы: — Товарищ больной, вы ко мне? Но вам надо лежать по крайней мере три дня… Вы же серьезно больны!
— Я совершенно здоров, — сухо ответил Стахеев. — Благодарю за внимание и лекарство. (После небольшой паузы.) Товарищ врач, я сразу о деле. Вам, конечно, известно, что длина острова — пятнадцать километров, а наибольшая ширина — пять. На какую часть его вы претендуете? На треть? На четверть? Я имею в виду побережье, южную его сторону, обращенную к материку… все остальные страны света вряд ли могут вам пригодиться — там нет отмелей.
Лев Григорьевич с подчеркнутым вниманием выслушал, подождал — не скажет ли директор пушзаповедника еще что-нибудь, затем повернулся к Егору Егорычу, стоявшему немного в сторонке, и ни с того ни с сего, на полном серьезе выпалил:
— Ваше слово, товарищ маузер!
Павел и Илья чуть не фыркнули: так нелепо прозвучали в устах Льва Григорьевича слова Маяковского, — молодые люди были уверены, что до нынешних траурных сообщений в газетах пожилой врач даже и не слыхал о Маяковском. Но все, что произошло дальше, удивило их еще больше.
— Прошу садиться, товарищи. — Лев Григорьевич королевским жестом показал на детскую кроватку и детские стульчики.
Любезное приглашение было принято. Правда, Павел и Илья предпочли уместиться на подоконнике, неловко притиснув друг дружку, а Стахеев, покосившись на застеленную светлым одеяльцем кроватку, уселся на табурет, который успел выдвинуть из-под стола Егор Егорыч. (Кстати, тот нисколько не растерялся и ничуть не удивился дальнейшему разговору и всей этой сцене.)
— Я очень рад вас видеть, — продолжал старший йодник. — И появление ваше считаю как нельзя более своевременным. Двое из вас, — уверен, — люди абсолютно объективные… Верно, товарищ журналист? А вы, товарищ больной, лицо хотя и заинтересованное, но человек безусловно прямой и честный. Я чувствую это уже по вашей характеристике острова и по обращенному ко мне вопросу. Подчеркиваю — к о м н е. Потому вношу лишь одну поправку: обращайтесь к Егору Егорычу — с сегодняшнего дня я считаю себя неправомочным. — И повторил, обернувшись к Егору Егорычу: — Ваше слово, товарищ маузер!
На сей раз это прозвучало, как вызов: мол, что́ ты найдешь возможным сказать? Как объяснишь создавшееся положение? Чем станешь в меня пулять? Из какого грозного оружия?
Егор Егорыч кротко, как всегда, улыбнулся:
— Лев Григорьевич иногда склонен преувеличивать… Тут мы до вас немного поспорили. Как вы знаете, в ближайшие дни нам предстоит заняться сбором, просушкой и пережогом йодных водорослей. Разумеется, если погода позволит. Льву Григорьевичу захотелось перед началом работ воодушевить артель парой-другой теплых слов. Он поделился со мной этой мыслью, а я над ней слегка пошутил…
— Не смягчайте, не смягчайте, Егор Егорыч, — прервал его Лев Григорьевич. — Не имейте такой привычки… Вы назвали эти мои теплые слова зажигательной речью! Пламенной агитацией против пушников! Якобы даже сильнее того, что я говорил колонистам, когда мы с Ильюшей пили у них молоко…
Илья отлично помнил, как его возмутили тогдашние нападки йодника на пушников и как он неудачно пытался его урезонить.
— Небось вы тогда промолчали, — продолжал старший йодник, — зато теперь!..
— Дорогой Лев Григорьевич, — тихо молвил Егор Егорыч, — я просто для пользы дела хотел слегка умерить пыл вашей речи.
— «Для пользы дела!» — с горечью повторил Лев Григорьевич. — Нет, товарищи, это был настоящий бунт, и что самое нелепое — мой взбунтовавшийся помощник воображает, что он меня победил!
— А на самом деле? — вырвалось у журналиста.
Старший йодник чуть помолчал и печально ответил:
— Как это ни рискованно, но я решил испытать моего самонадеянного помощника. Пусть попробует завтра же поруководить работой. Я лично не стану вмешиваться — я умою руки… (Он сделал выразительный жест.) А придет «Сосновец» — я вообще оставлю Егора Егорыча одного. Да, одного! Посмотрим, что из этого выйдет.
— Посмотрим! Посмотрим! — азартно воскликнул младший йодник.
Восклицание было столь неожиданным, что гости поднялись со своих мест. Они почувствовали себя лишними и предпочли удалиться.
— Да, теперь ясно, что Егор Егорыч умнее, — с облегчением сказал журналист уже на вольном воздухе. — Недаром он меня когда-то спросил — что́ я думаю о его начальнике. А я, похвалив Льва Григорьевича за могучий энтузиазм, взял да и брякнул: «А вас тревожит, как бы это не повредило делу?»