Впрочем, произнося вслух (или про себя) — не боимся! — на самом деле перепугались… Но было уже поздно: решено и подписано.
Кулаки в свою очередь ужасно разволновались (хотя административных мер к ним не было принято), пустили в ход самые разные средства, от угроз и запугивания до угощений и ласки. Но новоиспеченные колхозники неожиданно оказались устойчивыми. Вернее усидчивыми, ибо сами они про себя говорят: «Мы сели в колхоз… А вот когда мы сели в колхоз…»
Колхоз у них пока небогатый. Можно сказать — бедный колхоз. А народ они в общем веселый, много шутят. Один из игроков в домино (домино и шашки привез им в подарок Коршунов) потешно рассказывал нам о германской войне. Я слушал и удивлялся: сейчас перед нами он представляет в комическом свете своих военачальников, разыгрывает в лицах забавные сценки, а ведь тогда, по его же словам, над ним все, до последнего денщика, потешались, считали за дикаря…
Иду к вежам. Навстречу попадаются девушки, одетые в шелковые платья… Странно видеть, как из закопченных палаток выскакивают румяные, шуршащие цветными шелками девушки, смотрят на меня и смеются. Возвращаюсь к Коршунову и спрашиваю очень серьезно:
— Не думаете жениться здесь на лопарке?
— Нет, — отвечает он так же серьезно и смотрит вслед девушкам. — Нет. Я женат. Жена моя в Мурманске. Она работница, комсомолка. Мы с ней только успели пожениться перед моим отъездом в Вороний погост. Очень сердилась — зачем я поехал. Недавно получил от нее письмо: написала — скучает, хочет приехать ко мне. А куда это, спрашивается, ко мне? Мы, как цыгане, летаем.
Ага, думаю, и тебя соблазнило сравнение с цыганами. Эк ведь привыкли мы, среднероссы, к этой народности по литературе, по сказкам. Цыгане! Мало ли есть других кочевников. А с цыганами — никакого сходства. Лопари — скотоводы, промышленники, владельцы превосходных оленей.
Сижу я с Коршуновым до вечера, все время пьем чай. И все время неистово пьют нашу кровь комары. Ох, эти кольские комары, только дым их и отгоняет, и то не очень…
По правде сказать, личность Коршунова меня интересует сейчас больше, нежели его лопарский колхоз, тем более что здесь, в Териберке, присутствует лишь третья часть погоста. Чтобы ближе с ним ознакомиться, надо ехать в Ловозерский район, родину и зимнее местопребывание моих териберских знакомцев, и жить там не один месяц. И оленей их я теперь не увижу: бродят они по тундре и лишь иногда, по ночам, приходят к устью реки Териберки — попить морского рассола, разбавленного пресной речной водой. Попробуй, подкарауль их за двое суток!
Крупные оленеводческие колхозы, я знаю, находятся на острове Иоканьга, в сотнях верст от Териберки, нынче мне туда не попасть.
Итак, у лопарей я сегодня в роли гостя, не больше. Заходил я в их вежи, где сидят, рукодельничают пожилые лопарки. Спрашивал — разве не веселей, не удобней жить в избах? (На Белом море, на Терском берегу, я слышал, лопари живут в избах.) Нет, отвечают, в вежах жить веселее. В избе и огонь разложить негде, и слишком просторно. А здесь в тесноте, да не в обиде.
Да, теснота. На пяти квадратных метрах жилплощади спит семья человек в двенадцать! Спать тут — это вредный цех. А дым? Я попросил женщину показать мне ее «иглицу-пояс» — своеобразный несессер для шитья, искусно смастеренный из кожи и бисера, — и хотел шутя вдеть нитку в иголку. Увы, я не смог вдеть нитку в иголку — заплакал горючими слезами: проклятый дым!
Лопарки мне показались серьезнее и, пожалуй, развитее мужчин. Очень сочувственно относились они к тому, что Коршунов по собственному почину принялся этим летом обучать ребятишек. Обычно бывает так, что в продолжение пяти зимних оседлых месяцев ребятишки учатся в своем Ловозере, в настоящей школе, а в остальное время успевают перезабыть все зимние науки. Коршунов решил стать репетитором: повторяет с ними «зады», объясняет и кое-что вперед.
Не хочется мне называть моего тезку и сверстника культуртрегером. Слишком п р е ж н е е это слово. Маячат за ним какие-то лоскутки филантропии от нечего делать. А нового слова, слова с новым смыслом — нет. Коршунов не считает свою деятельность хождением в народ. Он за несколько кочевых месяцев так сжился с перелетным погостом, что, пожалуй, можно принять его скорее за лопаря, обретшего культуру и не потерявшего национальную непосредственность натуры, чем за городского, коренного русского рабочего, пришедшего в тундру цивилизовать кочевников. Вот тебе и внешность средневекового проповедника.
И все-таки, все-таки думается, что кроме всего он еще и романтик! Чуть-чуть, да романтик… Потому и под стать ему дикая Кольская природа.