Нежата улыбнулся:
— «Медь звенящая или кимвал звучащий»[2]. Я могу остаться: мне сегодня в алтаре не прислуживать, на клиросе не петь…
Он присел обратно на траву. Поплавок снова зашевелился, и Нежата поспешно дернул удочку. Еще голавль.
Незнанка тоже поймал очередную рыбешку. Он весь лучился от радостного азарта.
Нежата опять закинул удочку и погрузился в свои мысли.
Сияющий горний Иерусалим постепенно мерк, бледнел, поглощаемый душистой водой летних сумерек. Превращался из живого видения в недосягаемую мечту.
Кажется, клевать перестало, но Нежата не заметил. Он все думал о красоте мира, непрестанно прославляющего Творца: глядя на реку, на траву и деревья, на небо, он не мог об этом не думать. В этом великолепии разнообразия он сам казался себе крошечным и бесполезным, но милость Божия, наполняющая даже самую незаметную частичку мира, и его существованию давала смысл. Благодарность переполняла его сердце.
— Ну, Нежата, чего сидишь? Собираться давай, — торопил Незнанка. — Глянь, стемнело совсем, есть хочется… А старец, небось, беспокоится, куда мы пропали.
— Да знает он… — отрешенно проговорил Нежата, поднимаясь и помогая Незнанке собирать их нехитрый скарб.
От реки, кое-где подернутой туманом, тянуло влажной прохладой, точно сказочная боярышня, задвигая легкий полог над своей постелью, колыхнула прозрачной тканью воздух, и свежая волна коснулась столпившихся вокруг мамок и нянек.
И вдруг Нежату потрясло узнавание. Он словно бы уже пережил это много сотен лет назад, стоя вместе с другими в лодке, дрожащей на мелких волнах Тивериадского моря. Молодая луна, точно как и сейчас, заливала светом воду: «река Божия наполнися вод», и воды эти были на самом деле неземным сиянием вечной жизни. Рыбы они тогда не наловили, но на берегу их ждал возлюбленный Господь. И в них горели сердца, как безводная земля, жаждущая влаги. Это было уже под утро.
Он велел закинуть сети, и уже тогда они знали, что с ними говорит Иисус, по Которому они так тосковали. Не сдержавшись, Иоанн прошептал: «Это Господь». А Петр кинулся в воду. Если бы на другом берегу сейчас стоял Христос, Нежата тоже, не раздумывая, бросился бы в реку, даже не умея плавать. Но в этом не было необходимости, потому что Господь был сейчас везде: Он изливал Свою милость лунным светом, движением темной реки, шелестом деревьев, влажной прохладой росистой травы, звездами на холодном шелке неба. И не было необходимости идти в Иерусалим, ведь весь мир освящался Божественным присутствием — Его добротой, любовью, милостью, — и каждый уголок вселенной становился святой землей.
***
…А потом появилась Ариша. И было это очень таинственное явление. Именно она первая нарушила все границы.
Накануне у Нежаты разболелась голова, и отец Авраамий велел ему ложиться пораньше. Ему снился смутный сон про заросший сад, где он блуждал между деревьями без всякой цели, и ему казалось, будто он бродит там не для себя, а для кого-то другого. Словно ищет что-то для другого человека или должен встретиться с кем-то незнакомым. Ему казалось, он видит: то тут, то там среди листвы мелькает красноватая девичья рубаха, окашенная корой дуба или мареной. И даже пошел навстречу, но никого не нашел. Лишь когда сон стал рассеиваться, Нежата услышал шаги позади и, оглянувшись, краем глаза заметил девочку, а потом проснулся.
Загадочная девочка в нарядной одежде появилась будто бы ниоткуда. Она ничего не рассказывала о себе, и Нежата не спрашивал. Глядя на ее посеребренные височные кольца и браслеты, на ее яркую рубаху, он подозревал, что она дочь какого-то знатного горожанина. Ариша часто угощала Нежату и Незнанку чем-нибудь вкусным: пирогами с диковинной капустой, сладкой белой кашей из сорочинского пшена… Она каждый раз старалась принести что-нибудь съестное, хотя бы вареные яйца. Нежата не придавал значения еде, а для вечно голодного, быстро растущего Незнанки это было настоящим спасением. Пока Незнанка ел, Нежата с Аришей говорили о разном. О Боге, об удивительном мире вокруг, о книгах, которые он читал и которые советовал прочесть Арише. Она была необыкновенной. Глядя на ее руки, можно было точно сказать, что она не пряла, не ткала, не шила. Зато на ее среднем пальце была маленькая мозоль от пера, как у Нежаты, потому Ариша казалась мальчику такой родной. Когда он смотрел на эту мозоль, ему становилось тепло на душе.
Однажды Нежате довелось переписывать жизнеописания подвижников Киево-Печерского монастыря. Житие Иоанна Многострадального поразило Нежату и вызвало много вопросов.