– Думаю, пока у нас есть мой шкаф с одеждой, мы не пропадем.
Я рассмеялась, пихнула его локтем в бок.
– Почему ты до сих пор все не распродал? Любовь к хорошим шмоткам? – подначила его я.
– Вообще-то уже распродал большую часть, – ответил Митчелл. – Это скромные остатки, которые не занимают много места. Ну и приятно знать, что если мне вдруг приспичит выпить «Кристалла», то я знаю, что делать.
– Расскажи еще что-нибудь. У тебя были дорогие машины?
– О да, и не только машины. Дома, антиквариат, предметы искусства, яхта…
– Правда? У моих родителей тоже есть яхта. Может мы даже однажды проплывали мимо друг друга жарким деньком где-нибудь в районе Дан-Лири?
– Надеюсь, что нет, потому я бы тебе вряд ли понравился.
– Это почему? Дай угадаю, ты вечно был пьян в хлам, нос в коксе, и десять девчонок висели на тебе как пиявки?
Митчелл рассмеялся, сверкая в полумраке улыбкой.
– Почти фотографическая точность. Кроме кокаина. Я никогда не употреблял тяжелые наркотики.
– Что останавливало?
– Видел, чем это обычно заканчивается. А ты? Пробовала?
– Как-то раз, еще в университете, покурила марихуану. Организм не простил: рвало и было так плохо, что казалось, все, конец.
– Значит косяк был слишком крепким. Если на сленге, то ты «поймала бледного».
– Я предпочитаю выражение «felix culpa», – усмехнулась я. – Потому что именно в ту ночь поняла: к черту наркотики. Как отрезало.
– И прекрасно. Я представляю тебя под наркотиками где-нибудь на студенческой пьянке, и, честно, меня бросает в холодный пот, – сказал Митчелл. – Женщины под наркотиками – слишком легкая добыча.
В тот момент я подумала, женщины – всегда легкая добыча. Даже если они трезвы, осторожны и бдительны. Немного манипуляций, газлайтинга, шантажа, ласковых угроз – и сама не поймешь, как это произошло. А потом еще и винить во всем будешь только себя.
Есть хищники, которым не нужны ни нож, ни удавка. Они не караулят за углом, не набрасывают мешок на голову, у них нет клыков и когтей. Но у них есть особое умение: хорошо подвешенный язык. Они, как пауки, искусно плетут паутину, в которую ты влетаешь и из которой уже не выберешься живой.
В ту ночь я снова увидела кошмар. Такой реалистичный, что плакала во сне. Ко мне снова явился Дерек. Он весь был окутан серым туманом, но я знала, что это он: слышала его голос и чувствовала запах его одеколона – приторно-сладкий, с какими-то ядреными специями.
Он коснулся моего лба, но я не смогла сбросить его руку: Дерек, как черный маг, навел на меня какие-то страшные чары, и меня парализовало полностью.
«Я так скучаю по тебе, малышка, – проговорил Дерек, лаская мое лицо, засовывая пальцы мне в рот, похлопывая по щекам. – И ты скучаешь, я знаю это. Ты решила заставить меня ревновать, связавшись с этим отбросом, и у тебя получилось. У тебя это отлично получилось. Но мы оба знаем, что этот молокосос со мной рядом не стоял. Отброс, вообразивший себя твоим избавителем. Ты лежишь рядом с ним с ровным лицом и сухой киской. А он наверно еще и спрашивает, можно ли тронуть тебя пальцем. Может, даже просит подписать согласие на соитие? – Дерек глухо рассмеялся, взял прядь моих волос и намотал ее на свой кулак. – А потом, помяв тебе слегка сиськи, десять раз сказав «простите», «извините», «позвольте» и «моя госпожа», он слезает с тебя и шепчет в ушко милые банальности. И это то, о чем ты мечтала?»
«Катись ко всем чертям, проклятый психопат», – ответила я, но изо рта вышла только слюна, густая и горькая.
«Что ты говоришь? – переспросил Дерек, отпуская прядь моих волос и расстегивая рубашку на моей груди. – Хочешь, чтобы я тебе напомнил, насколько лучше все может быть?»
Он так сильно стиснул мою грудь, что я захлебнулась воплем, но опять этот вопль не вышел дальше моего горла. Потом Дерек поднял одеяло, обнажил мои ноги и таз и притянул к себе. Я пыталась сбросить с себя кошмарное оцепенение, но не могла. Мое тело было как ватой набито: я чувствовала все, что он со мной делает, но не могла пошевелиться.
«Оставь меня, тварь! Оставь!» – заорала я, но услышала только скрип пружин: Дерек склонился надо мной, раздвинул ноги и резко вошел. Его бедра задвигались в безумном, убийственном ритме. Это был не секс, это была казнь, поножовщина без ножа, надругательство.
Я кричала так сильно, что могла бы разбудить весь город, но из горла не вышло ни звука – только целое море слюны. Мое лицо утопало в ней, она стекала по подбородку на подушку, я захлебывалась ею, не могла дышать.
Дерек кончил и снова укрыл меня одеялом. Принялся нежно гладить мое лицо, вытер его салфеткой расправил на подушке мои волосы.