– Насиловать меня? – произнесла я беззвучно, но он услышал.
Дерек все это время сидел надо мной и обрабатывал перекисью мои ссадины, пока я навзрыд плакала в постели, – но сейчас вдруг вскочил на ноги и вытаращился на меня.
– Насиловать? – переспросил он. – Значит вот как ты это видишь? Матерь божья! Ванесса! Да что с тобой?! Что ты несешь?!
Он запустил пальцы в свои волосы и с силой их сжал. Закружил по комнате, как акула, которую заперли в узком пространстве.
– Я никогда не принуждал тебя ни к чему, никогда! Все, что между нами происходило, – происходило с твоего позволения. Ты одобряла это – не вербально, да, но твое лицо говорило о многом. Твои глаза – если бы ты видела их, то поняла бы, что они сами приглашают меня, и твое тело хочет большего, чем ты даже можешь осмыслить! И вот теперь тебе в голову пришло… Господи, ты видишь то, чего нет, и слишком остро реагируешь на все! Иногда меня пугает, как много мрака сидит в тебе, что даже любовь и страсть ты воспринимаешь, как нападение! Ванесса… – Дерек склонился надо мной и взял за руку. – Как мне помочь тебе? Как еще убедить, что я люблю тебя, а то, что между нами происходит, – это проявление любви? Эта страсть, эти эмоции, этот адреналин – это любовь!
Я зажмурилась, чувствуя, что опять теряю связь с реальностью. Я снова засомневалась в своей вменяемости. В том, что говорил Дерек, была какая-то особенная, непонятная мне, но логика. Он словно был врачом, а я – сумасшедшим пациентом на его попечении, которому давно требовалась помощь.
После каждого инцидента с ним я чувствовала себя использованной и униженной, но стоило ему начать плести паутину своих слов – и я вдруг видела все в кривом зеркале, которое было таким же огромным, как мироздание. Реальность внезапно искажалась, и я уже не могла понять, то ли Дерек монстр, то ли это я – сумасшедшая.
Когда Дерек вышел принести мне воды, я вдруг ощутила острую, дикую нужду в том, чтобы запереть за ним дверь. Замков на внутренних дверях в этом доме не было, поэтому я словно в тумане встала с постели и принялась двигать комод, чтобы забаррикадироваться. Он был неподъемным, я чуть не сорвала себе ногти и не вывихнула плечо.
Дерек вернулся раньше, чем мне удалось сдвинуть комод хотя бы на пару сантиметров. Спросил, что я делаю и не помочь ли мне. Я сказала, что просто уронила сережку за комод, но ничего страшного, достану потом.
Если бы сережку. Боюсь, я уронила и разбила вдребезги всю свою жизнь.
Я вышла из комнаты и спустилась вниз. У входной двери царил хаос: перевернутый комод и разбросанная обувь, два моих наращенных акриловых ногтя, которые я сломала во время борьбы, клок волос, нижнее белье, разорванное надвое, осколки вазы, что стояла на комоде, и пятна крови. Только сейчас я поняла, что лежала прямо на осколках, когда Дерек овладел мной. Моя бедра и ноги все были в порезах, кровь сочилась до сих пор.
А посреди всего этого хаоса я вдруг увидела упаковку от того пончика, который однажды привез мне Митчелл. Я не выбросила ее, сохранила в верхнем ящике комода. Картонка, в которой было больше доброты, чем во всей моей вселенной. Не знаю, что случилось со мной в ту секунду. Наверно, это был внезапный проблеск, озарение, торнадо мыслей, их оглушительный рев в моей голове. Дерек не остановится. Не изменится. Он будет продолжать, пока не сделает из меня удобное, бессловесное существо, не имеющее ни своего мнения, ни своих чувств. Он перекроит меня под свой вкус. Отрежет лишнее, пришьет нужное. Захочет – погладит, захочет – разорвет. Он может изуродовать меня в приступе ярости. Может убить. Обхватит шею чуть сильнее в следующий раз. Ударит шпилькой каблука. Его разум в очередной раз померкнет, как неисправная лампочка, и, пока будет темно, может произойти что угодно. То, что случается сплошь и рядом с другими. То, что потом показывают в выпусках новостей…
«Беги, – шепнул мне внутренний голос. – Любовь не может калечить. Если калечит – то это не любовь. Просто беги».
И, повинуясь этому голосу, я побежала. Сунула голые ноги в угги, схватила ключи от машины и вылетела на улицу. Чуть не грохнулась на крыльце в спешке, не закрыла толком дверь. Забилась в машину и завела мотор. Руки тряслись, в животе словно лежал камень, но машина уже неслась по дороге сквозь ночной мрак, и я не собиралась ее останавливать.
Родители встретили меня с такими лицами, будто больше обрадовались бы апокалипсису, чем мне. Мать оглядела мои угги, помятое платье, спутанные волосы и наверняка подумала, что женщина с фамилией Энрайт не может так выглядеть. Даже мертвая она должна выглядеть лучше. Отец предложил мне «пузырьков», как он называл газировку, и усадил за стол. Они спросили, что случилось, и я рассказала, что мы с Дереком снова повздорили. И что на этот раз мне по-настоящему страшно. И не только от того, что он делает, а еще и от того, как он умеет все вывернуть. Я начинаю сомневаться в собственной вменяемости после общения с ним. Я не могу отделаться от мысли, что я сошла с ума.