Я свернулась на кровати в позе эмбриона, сжав в руках одеяло и молча желая себе всего наихудшего. Внезапно на меня навалилась тяжелая, вакуумная тишина. Так тихо бывает наверно только в космосе. И в этой тишине я отчетливо услышала стук в дверь и свое имя.
– Ванесса, – повторил Митчелл, стоя за дверью. – Если ты еще не спишь, то послушай меня. Я знаю, что нравлюсь тебе. Чувствую это. А ты нравишься мне. Так сильно, что… Наверно дурацкое сравнение, но всегда, когда ты оказываешься рядом, у меня возникает чувство, будто я вмазался. Эйфория, туман в голове, мысли вразброд. Иногда все ощущается так остро, что становится страшно. Даже мне бывает страшно, от того, что происходит, что же говорить о тебе. Я точно знаю, что однажды ты выберешься из плена этого страха и станешь собой. Все будет – и будет лучше, чем в твоих мечтах. И то, что не выходит сейчас, – еще ничего не значит. Главное, из точки А прийти в точку Z – а все, что между ними, – не столь важно.
Он постоял еще немного под дверью и ушел. Меня снова окутала тишина, но другая. Теплая и мягкая, как хлебный мякиш. Я взяла телефон и послала Митчеллу сообщение:
«Спасибо за все, что ты сказал. И за то, что ты понимаешь меня даже больше, чем я сама. Если я когда-нибудь и доберусь до точки Z, то только потому, что ты был рядом».
Я отправила сообщение и тут же получила ответ:
«Доберешься, не сомневайся. И не только до Z, а до любой точки, какую только вообразишь. Точку невозврата в отношениях ты уже прошла, и точка опоры у тебя тоже есть. Все остальное – вопрос времени».
«А еще я хочу множество точек соприкосновения. С тобой», – подумала я.
Внезапно тяжесть и чувство случившейся катастрофы отпустили меня. Впервые за долгое время мне стало так легко, словно я была снегом или лепестками сакуры.
«Спокойно ночи, Несса», – написал мне Митчелл.
«Спокойной ночи, точка опоры», – ответила я.
Глава 12
Время и нежность
На следующий день у меня началась менструация. Я приняла двойную дозу обезболивающего, много спала и весь день не выходила из комнаты, так что Митчелл даже забеспокоился. Ближе к вечеру он постучал в дверь, и я разрешила ему войти.
– Ты в норме? – спросил он и, увидев меня, насторожился. – Тебе плохо?
В такие дни я чувствовала себя ужасно. Меня выматывала боль, постоянные спазмы, кровотечение было таким сильным, что приходилось обкладывать себя полотенцами на всякий случай, чтобы не испортить постельное белье. Но хуже всего было то, что обычные обезболивающие мне не помогали и приходилось пить более сильные, которые действовали, как наркотики. Дерек говорил, что я бессвязно говорю в такие дни, и даже мои глаза выглядят так, будто я покурила марихуаны, а то и чего позабористей.
– Все нормально. У меня просто… – я попыталась подобрать слово, которое могла бы без смущения сказать парню, но так и не нашла подходящее. Голова совсем не соображала. Митчелл терпеливо ждал ответа, и тогда я, отчаявшись найти синоним, проговорила: – Месячные.
– А, – совершенно спокойно отреагировал он. – Что-то нужно?
– Можешь выбросить меня из окна? – пошутила я, но сказала это слишком серьезным тоном, так что Митчелл даже не улыбнулся.
– Тебе больно?
– Уже нет. Но я приняла двойную дозу обезболивающего, и начались другие эффекты: тошнит, и голова не соображает.
– Что за таблетки ты пьешь?
– Какие-то особенно сильные. Мне прописали их при менструальной боли.
– А те, что попроще и без побочек, не помогают?
– Нет.
– Совсем без таблеток не можешь тоже?
– Я крайне плохо переношу боль: если она слишком сильная, то у меня могут начаться галлюцинации. А хуже них нет ничего на свете. Уж лучше пусть вовсю тошнит, чем видеть, как предметы двигаются сами собой или меняют форму…
– Ничего себе, – пробормотал он и сел на край кровати. Его рука легла на мой лоб. – Ты как лед, будто половину крови потеряла. И всегда оно так?
– После установки спирали всегда.
– А без нее было лучше?
– Ну, по крайней мере, из окна прыгать не хотелось, – сказала я, пытаясь стряхнуть оцепенение.
Митчелл пару минут молчал, разглядывая меня.
– Давай я что-нибудь приготовлю тебе? Ты голодна? Может, чего-то хочешь?
– Если сможешь довести меня до балкона и дать сигарету, то буду благодарна тебе до конца дней. Может, даже возведу тебе памятник. И обязуюсь до самой смерти стирать с него голубиный помет.
– Ну конечно, как тут отказать, – улыбнулся он. Помог мне подняться, завернул в одеяло и подхватил на руки. Мне было так плохо, что я даже протестовать не стала.