Я страшно нервничала всю дорогу, жалела о своем решении и цеплялась за локоть Митчелла, будто нас собирались навеки разлучить. Но как только мы прибыли в госпиталь и как только мама сжала меня в объятиях, вся нервозность тут же ушла.
– Ты прекрасно выглядишь, – прошептала она, пристально разглядывая нас с Митчеллом.
Пожалуй, мы были слишком принаряжены для больницы: на мне было легкое вечернее платье и слишком много бижутерии, а на Митчелле – одна из его роскошных рубашек и черный пиджак.
– Прости, что мы одеты совершенно не к месту. Мы собирались на ужин к друзьям, когда ты позвонила. Не было времени переодеваться, – пояснила я, поначалу решив, что мама шокирована нашим внешним видом: на ней-то был скромный кардиган и длинная серая юбка. Волосы собраны в пучок, на лице ни следа косметики.
Но скоро до меня дошло, что удивило ее совсем другое: Митчелл. Мама так долго разглядывала его, словно вообще не узнавала или не могла поверить, что он может выглядеть, как адвокат из ее конторы. А потом – я глазам своим не поверила – протянула Митчеллу руку. Наверно, выпила столько валерьянки, что опьянела, – другого объяснения я просто не находила.
– Здравствуй, Митчелл, – сказала она и сжала его ладонь. – Спасибо, что уговорил Ванессу. Я знаю, что если б не ты, она бы вряд ли приехала.
Это была правда, и я не стала ее переубеждать. Митчелл только холодно кивнул в ответ. Мы оба слишком хорошо помнили, при каких обстоятельствах виделись с моими родителями в последний раз.
– Где папа? – спросила я. – Как он?
– Очень плох. Ты можешь поговорить с ним?
– Для этого и приехала, – сказала я, мысленно собираясь с силами.
Мать подвела меня к двери палаты, постучала и нажала на ручку. Я заметила, что ее рука трясется. Сама она решила подождать снаружи и Митчелла попросила остаться с ней. В палату я вошла одна.
Медсестра, которая хлопотала у кровати отца, попросила меня не задерживаться, так как ему очень – просто очень! – нужен покой.
– Мне не нужен покой, – резко возразил тот, перебив медсестру и едва рукой на нее не махая, как на назойливую муху. – Мне нужна моя дочь. Оставьте нас.
– Конечно, мистер Энрайт, – ослепительно улыбнулась медсестра, но я уже знала, что она принесет ему ужин позднее всех пациентов и следующий укол всадит в задницу так, что ему мало не покажется.
Я подошла к постели отца и села рядом. Чувства, которые, казалось, совсем умерли – вдруг налетели на меня, оглушили и заполнили всю душу. Отец выглядел так беспомощно и слабо, что защемило сердце. Я б наверно вообще расплакалась, если бы не помнила, что отец ненавидит проявление слабости. Он всегда был крепким орешком и, глядя на «нюни», только сильнее раздражался.
Но сегодня мир вдруг перевернулся с ног на голову, нарушились все его законы, и все пошло не так: отец глянул на меня, вытянул руки и вдруг расплакался сам. Так душераздирающе, что я испугалась.
– Твое сердце, твое сердце! Прекрати, – зашептала я. – Тебе нужно беречь свое сердце! Что же ты делаешь…
– Да к чертям собачьим мое сердце, – выругался он, прижимая меня к себе. – И меня всего к чертям тоже.
– Что ты говоришь, не надо.
– Милая… Как же так… Ты же мое дитя…
Он принялся бормотать что-то бессвязное, снова расплакался, потом снова выругался. Я подумала, что он под лекарствами, и заглянула в его глаза, но они были ясными. Ясными, пронзительными и гневными. Он злился на кого-то. Возможно, на свое сердце, или на судьбу, или на время, которое рано или поздно превращает тебя, короля жизни, в беспомощного старика.
– Ты в порядке? – спросила я, сжимая его руку. – Не переживай так, все будет хорошо. Твое сердце все выдержит.
– Да чтоб его! Как же так, матерь божья, – и он снова стал плакать и бормотать.
– Не волнуйся, ты выкарабкаешься. Ты всегда был крут, папа.
– Да я не о себе переживаю, – ответил он, сжимая челюсти так, что заходили желваки. – Не о себе. А о тебе.
– Обо мне? У меня все хорошо.
Отец заглянул мне в глаза и вдруг спросил, утерев мокрое лицо широкой ладонью:
– Этот парнишка – он добр к тебе?
Я ожидала какого угодно вопроса, но не такого. Доброта для отца всегда была чем-то бессмысленным и не стоящим внимания, как старые башмаки или просроченный кефир. И тут вдруг, лежа на больничной кройке, весь опутанный датчиками, с кислородной трубкой в носу, он поинтересовался, добр ли Митчелл.
– Думаю, он любит меня.
– Я не спрашивал, любит ли, – перебил меня отец, впрочем, беззлобно. – Мне интересно, добр ли он. Любовь – вещь грязная, непостижимая, переменчивая, как оборотень, как холодная морская тварь. Но доброта – это другое дело. Доброта есть доброта. Она проста и понятна, как золото или хлеб. Только доброму человеку и можно доверить свою дочь. Не умному, не богатому, не знатному, а доброму. Добр ли к тебе он?