– Говорит с врачом, скоро вернется.
– Хорошо, – беззвучно повторила я, исчерпав весь запас сил.
– Мы обратились в полицию, Дерек арестован, – сказал отец. – Тебе нужно будет только поговорить со следователем, дать показания и написать формальное заявление. Не обязательно прямо сейчас, пусть тебе станет лучше. Я подготовлю все документы, все улики…
– Бернард, – остановила его мать, – это подождет.
– Знаю, что подождет, – ответил он. – Просто хочу, чтобы ты знала, дочка, – он снова повернулся ко мне, – что тебе не о чем переживать. Мы обо всем позаботимся, а ты поправляйся, ладно?
Я кивнула, не поднимая глаз. Обе мои руки были перебинтованы до локтя. Бандаж чувствовался на ногах тоже. Я приподняла край одеяла и увидела, что меня всю перетянули бинтами, даже живот и таз. Кое-где сквозь ткань проступили багровые пятна.
Я знала, что на этот раз не отделаюсь легко. Это уже не просто синяки или ссадины, которые сходили без следа. На этот раз шрамов будет столько, что я больше никогда не смогу надеть платье. Никогда не почувствую себя красивой. Никогда не отважусь раздеться перед мужчиной. Да и не придется раздеваться. Моя последняя ночь с мужчиной была вчера.
И больше не повторится.
– Вы же ничего не сказали ему? – спросила я. – О том, что сделал Дерек. Я не хочу, чтобы Митчелл знал.
– Не сказали. Но будет суд, Ванесса, на котором тебе нужно будет присутствовать. Ты не сможешь скрывать все. Если вы встречаетесь, то он узнает рано или поздно.
– Он не узнает. Судебный процесс пройдет в закрытом режиме, я имею право на конфиденциальность. Не нужно впутывать Митчелла во все это.
– Он смог бы поддержать тебя, если бы ты рассказала ему.
Нет. Ни в одном языке мира не было подходящих слов, чтобы рассказать ему, что со мной случилось.
Митчелл вошел в палату, и мои родители быстро распрощались. Я ждала от них враждебности, подвоха, косых взглядов, но зря. Отец хлопнул Митчелла по плечу, мать поцеловала на прощанье.
– Кажется, твоих родителей подменили, – улыбнулся он, опускаясь на колени рядом с моей кроватью. – Как ты?
Он вел себя как ни в чем не бывало. Будто вчера ничего не произошло. И вообще будто мы сейчас не в больнице, а на курорте, и единственная наша беда – это плохая кухня и односпальная кровать. Он храбрился, шутил, но я видела его лицо, серое и уставшее, круги под глазами, искусанные губы, ссадину на щеке, разбитые кулаки. Когда он бежал за мной по коридорам «Шелбурна», голой и визжащей, его пытались остановить другие постояльцы, решив, что он угроза. Ему пришлось драться, чтобы продолжить путь и догнать меня раньше, чем случится непоправимое.
Вместо ночи любви я снова заставила этого парня пройти через мыслимое и немыслимое унижение. Втянула его в сомнительную авантюру под названием «Ванесса Энрайт и ее дерьмо». Господи, я настолько неадекватна, что даже галлюцинирую без наркотиков! А что же будет завтра? Я прыгну с балкона, а на него укажут пальцем? Я наглотаюсь таблеток, а его назовут дилером? Я буду разжигать костер, а ему придется танцевать на углях?
Отношения – это не только веселье. Отношения – это не просто блажь. Это еще и ответственность. Способность позаботиться о другом человеке, когда он нуждается в помощи. Взять все в свои руки, когда он не в состоянии. Это способность подарить ему лучшую жизнь из всех возможных.
– Я бросаю тебя. Все кончено, – сказала я, когда Митчелл взял меня за руку.
Слезам я не позволила пролиться, так что они потекли в горло. Я хрипло закашлялась.
– Кончено, – повторила я, едва веря тому, что говорю.
– Окей, – ответил Митчелл так просто, как будто речь шла не о наших отношениях, а о какой-нибудь футболке, которую я больше не желала носить.
– Почему ты не воспринимаешь меня всерьез? – проговорила я. – Я не шучу. Я больше не хочу быть с тобой. Ты можешь начать нормальные отношения с кем-то другим.
– Я знаю, что ты не шутишь, Несса, – ответил он, хмурясь. – Просто не хочу обсуждать это сейчас, когда ты только-только отошла от снотворных.
– Мое решение не изменится, даже когда я отойду полностью. Ты не будешь с такой, как я.
Митчелл с минуту молчал, поглаживая мои руки. Я избегала смотреть ему в глаза. За окном стоял серый сумрак, мельчайшие капли дождя заволокли стекло вуалью. Хотелось плакать, громко, навзрыд.
– С какой «такой»? – спросил он.
– С… ненормальной.
– Послушай, – сказал он. – А что такое эта пресловутая нормальность? Кто ее определяет? И почему мы так ее превозносим? Мы не идеальны. Нас не создают по чертежам или безошибочным схемам. Мы рождаемся несовершенными, живем несовершенными и умираем несовершенными. Ты травмирована, но почему думаешь, что для меня это будет проблемой? Тебе больно, но почему я не могу разделить с тобой эту боль? Ты проходишь через сложный период в своей жизни – но почему ты решила, что это делает тебя хуже тех, у кого нет никаких проблем? Меня не напрягает, что мы год не будем заниматься сексом. Или два. Или столько, сколько нужно. Не напрягает помогать тебе справиться с этим. И меня совсем не пугает этот период в нашей жизни. Это период, Несса, это не навсегда. Я не сторонник теории «все пропало». Ничего не пропало, пока солнце светит.