Я перевела взгляд на окно. Солнце, словно подыгрывая Митчеллу, вышло из-за туч и теперь освещало застывшие на стекле капли. Но оно было тусклым и меланхоличным, как улыбка суицидника.
Я ничего не ответила. Не знала, что тут можно ответить.
– Давай сделаем так, – предложил Митчелл, коснувшись моего лица. – Я съезжу в город за едой, раздобуду тебе что-то вкусное. Займет полчаса-час, там жуть, что творится. А когда вернусь, ты окончательно придешь в себя и скажешь, что ты решила.
– Я скажу сейчас…
– А я не приму твой ответ сейчас, – сказал он спокойно.
Он на удивление хорошо держался. Или просто начал понимать, что я говорю резонные вещи. К черту эмоции. Это было лучшее, что я могла ему предложить.
– Боюсь, у тебя нет выбора, – сказала я. – Прощай, Митчелл.
Прощай, лучшее, что со мной случалось.
Митчелл поцеловал меня в лоб, сказал, что не будет прощаться, и ушел. И внезапно в комнате стало пусто. В моем сердце стало пусто. Моя жизнь стала пустой. Черный, невыносимый вакуум заполнил все. Я выбралась из постели и подошла к окну, едва шевеля туго перебинтованными ногами. Я пыталась осмыслить все, что произошло. Я пыталась осмыслить, что между ним и мной все кончено.
В комнате остался едва уловимый запах его одеколона. На моем лбу тлело прикосновение его губ. В сердце засели его слова – все до единого, которые он сказал, пытаясь изменить мое решение. Но его самого здесь больше не было.
Матерь божья, все правда кончено.
Я вцепилась пальцами в подоконник, сглатывая слезы. Воспоминания пролетели вихрем перед моим мысленным взором, и какими же яркими они были. Это было лучшее кино на свете. Вот мы с Митчеллом впервые заговорили, стоя под козырьком дома, идет дождь, его волосы промокли, и еще он смотрит на меня так, будто внезапно узнал во мне знакомого человека… Вот мы с ним впервые оказываемся в одной машине. Снаружи ночь, зато в салоне тепло и тихо, и меня сводит с ума запах его одеколона… Вот мы впервые поцеловались, и мне и жутко, и хорошо одновременно: его близость пьянит, как вино… А вот я впервые оказываюсь у него дома, мне больше некуда идти, немного некомфортно, потому что по большому счету мы едва знакомы, но сердце шепчет, что все будет хорошо. Здесь со мной точно все будет хорошо… А вот Митчелл впервые читает мою статью, сидя на балконе с ноутбуком и тонкой дамской сигаретой: у него закончились свои и он попросил у меня. Он выглядит до того гламурно в эту минуту, что мне хочется смеяться…
А потом – плакать, когда я возвращаюсь в настоящее и вспоминаю, что произошло. Мое лицо, лоб, рот – все перекосила судорога. Я вижу свое отражение в стекле – жуткое, пугающее, застывшее в беззвучном рыдании.
Что если, отказавшись от него, я перерезала тот последний трос, который удерживал меня над пропастью, и сама обрекла себя на погибель?
Из больницы я вернулась в родительский дом. Моя комната была заставлена коробками. Митчелл по моей просьбе вернул мои вещи, пока меня не было. Я не сразу взялась за эти коробки. Два дня они стояли нетронутыми, как памятники моей прошлой жизни. Картонные гробы, в которых я похоронила наши отношения.
На третий день я открыла одну из них, достала стопку аккуратно сложенной одежды. Я представила, как Митчелл собирает все в коробки, в комнате хаос и страшная тишина, как среди руин города, в котором все погибли. На столе – бутылка виски. Он соберет все вещи, а потом напьется.
Я представила, как он выходит на балкон и зажигает первую за полгода сигарету. Он бросил курить, но плохие привычки никогда не уходят полностью, они просто подкарауливают нас там, где мы упадем.
«Прекрати, – сказала я себе. – Он не будет напиваться или курить. Он справится, он сильный».
Джун позвонил мне однажды, спросил, что стряслось. Митчелл взял отгул на несколько дней и совсем не отвечал на его звонки. Я призналась, что мы расстались. Джун долго молчал. Наконец вымолвил, что уж лучше б коронавирус его подкосил, чем эти новости. Спросил, как я и не нужно ли чего.