– Не сегодня. Ты едва на ноги встала. Я не хочу пользоваться тобой…
– Зато я ужасно хочу воспользоваться тобой, – прошептала я, и Митчелл рассмеялся. Но снова вернуться к тому, на чем мы прервались, так и не позволил.
Мы провели остаток вечера в постели. Я не могла оторваться от его губ. Его руки обвились вокруг моего тела, и мне даже шевелиться не хотелось, чтобы он не вздумал менять позу. Его волосы пахли дождем, кожа – мятным гелем для душа, и еще мы совсем не курили в ту ночь, ни разу, поэтому, когда целовались, я чувствовала только его собственный вкус. Пожалуй, стоило совсем бросить.
– Прости, что я совершенно не способна решать свои собственные проблемы, и это приходится делать тебе, – проговорила я, утирая глаза. – Это то, что я ненавижу в себе больше всего.
– Боюсь, мало кто в состоянии решать свои проблемы, оказавшись один на один со стаей бешеных собак. Понимаешь, о чем я? – спросил Митчелл. – К сожалению, большинство твоих проблем требует грубой физической силы, Несса. Будь она у тебя – не было бы и проблем. Ни отец, ни тот чокнутый, с которым ты встречалась, не посмели бы пальцем тебя тронуть… Так что проблема не в тебе, а в тех, кто злоупотребляет своей силой.
– Я жалею, что у меня нет горы мышц.
– А я нет, – улыбнулся Митчелл, лаская мои плечи, которые в его ладонях казались совсем крохотными.
– Я хочу научиться убивать голыми руками.
– Тебе не придется. Я буду делать это для тебя, – сказал он, и я рассмеялась. Мне понравилось, что он сказал это абсолютно серьезно.
– Думаю, утром родители заявятся сюда. Если Дерек накопал на тебя целое досье, то боюсь, они с отцом уже и адрес твой знают.
– Пускай заявятся, – сказал Митчелл так спокойно, словно у него был тесак наготове и парочка огнестрелов.
– Ты не представляешь, на что они способны, когда выходят из себя.
– А они не представляют, на что способен я, – усмехнулся Митчелл, лаская мою щеку костяшками пальцев. – Не думай о них вообще. Я никому не позволю добраться до тебя.
Родители не явились за мной на следующий день. И на день после – тоже. Я была так рада этому, что едва по воздуху не летала.
Я понемногу приходила в себя. Начала с аппетитом есть, наводить порядок в доме, расставлять баночки в ванной ровными рядками. Лежала в ванне и пела песни, пекла печенье, наряжалась в дорогущие пиджаки Митчелла и устраивала для него представления, изображая наркодилера. Он смеялся и говорил, что еще чуть-чуть – и меня можно выпускать на улицу вовлекать малолетних в наркобизнес.
Я вернулась к работе, созвонилась с коллегами и Эндрю, который сразу же сообщил мне, что недомогания недомоганиями, но пора бы положить на стол парочку новых статей, на которые у читателей «Зумера» большой спрос. Я тут же взялась за дело. Все мои вещи, включая ноутбук, по-прежнему были здесь, у Митчелла, что меня несказанно обрадовало.
По вечерам мы с Митчеллом гуляли по городу, пили американо, кормили оленей в Феникс-парке. Мне казалось, что я еще никогда в жизни не была так счастлива. Улыбка не сходила с моего лица, мир преобразился: стал ярким, пронзительно-красивым, как неоновый пейзаж, воссозданный в компьютерной графике. Все казалось преисполненным особенного смысла: даже слоганы на билбордах, даже обрывки песен, которые доносились до меня в торговых центрах, даже рекламные буклеты, которые бросали в наш почтовый ящик.
Мы часто называли друг друга «мой парень» и «моя девушка», наслаждаясь тем, как это звучало.
«Чем мой парень сегодня собирается заняться?»
«Что моя девушка хочет на завтрак?»
«У моего парня шикарная задница».
«Моя девушка просто булочка с корицей».
И так далее, и тому подобное. Я таяла от его комплиментов и даже начала верить им. Митчелл говорил, что у меня самый восхитительный в мире смех, что его заводят мои прикосновения, даже самые невинные, что мои губы – это запрещенное оружие, и меня следовало бы арестовать за них. Возможно, для кого-то это звучало слишком ванильно, но мне – той, которой всю жизнь заталкивали в глотку кайенский перец с табаско, – казалось, что лучше ванили нет ничего на свете, что нежность – куда прекраснее, чем страсть и неистовство, а доброта – невероятно сексуальна.