Ответ Антония на рассуждения Красса прежде всего в следующем: груз общей образованности не должен подавлять оратора. По любому вопросу, который у него возникнет, он всегда сможет справиться у специалиста. Ответ, который дает Красс, раскрывает главную мысль: говоря об ораторе, он вовсе не имеет в виду речи сутяг, которыми кишит форум, а «нечто более возвышенное» — искусство, выходящее бесконечно далеко за рамки риторики профессиональных адвокатов, искусство, от которого зависит весь ход римской государственной машины.
Вторая и третья книги большей частью посвящены технике построения речей. Цицерон не мог выпустить все то, о чем по традиции полагалось писать в трактатах о судебном ораторе. Поэтому во второй книге он рассматривает правила расположения материала и роль памяти; в третьей же говорит о технике исполнения речей (выбор слов и ритмическая организация фразы), о мимике и жестикуляции. Однако и здесь Цицерон не ограничивается правилами, а стремится исследовать внутреннюю — творческую сторону дела. Красноречие, на его взгляд, вообще не располагается в сфере Истины, как считает Платон, а в сфере мнения, оно использует человеческие предрассудки, играет на чувствах и потому если и раскрывает истину, то не философскую, абсолютен), а приноровленную к предрассудкам и чувствам людей. Значение такого подхода к красноречию трудно переоценить. Красноречие становится частью бесконечного, одновременно реального и иллюзорного, мира, сотканного из образов и интуитивных озарений, чарующего, убеждающего и направляющего наше сознание, мира художественного творчества. Есть ли тут опасность? Бесспорно. Но разве не переходит в этот мир и сам Платон, когда мысли его прорастают мифами, а в мифах ведь как раз рациональная аргументация заменяется пылом художника! Красноречие, подобно поэзии, действует на слушателя эстетически, увлекает сердца, убеждает, наполняет умы новым содержанием. Под влиянием яркой талантливой речи шумная толпа, охваченная противоречивыми чувствами, обретает единство, осознает общность целей. Тут Цицерон опирался на собственный опыт — так подействовала его речь в защиту Росция Отона о всаднических местах в театре, так было на сходках, созванных Клодием. Дело оратора — пробуждать в человеке подлинно человеческое.
Не будем характеризовать технические приемы, призванные открыть оратору путь к вершинам его искусства. Нам важно лишь понять, как глубока мысль автора, уловившего связь между литературой во всех ее проявлениях и духовным состоянием общества. Столетием раньше римляне впервые почувствовали, что может совершать поэзия; Цицерон открыл, что то же свойство присуще и прозе. Он связывает воедино литературное творчество, подъем, охватывающий оратора во время речи, и одушевление, которое вызывает речь у слушателей. Художественное слово объединяет людей, но по-другому, чем повседневная речь; стилистически организованное, оно обретает торжественную значительность, которая убеждает и увлекает. В те же годы рождается великая латинская проза, проза Тита Ливия, Сенеки и Тацита. Она возникла из ораторской речи, и художественный канон, который она утвердила, навсегда сохранил связь с искусством, способным подчинять себе, действовать на ум, направлять волю.