Уже в диалоге «О государстве» говорилось, что «государство должно быть устроено так, чтобы существовать вечно. Государство не знает смерти, той естественной, которую знает отдельный человек, чья смерть не только неизбежна, но подчас и желанна». Сравнительно со своими предшественниками, размышлявшими о судьбах государств, Цицерон вводит существенно новый оттенок мысли. Политики и философы ограничивались ранее признанием того, что государства втянуты в вечный и роковой цикл рождений и разрушений и потому неизбежно смертны; Цицерон же полагает, что государства умирают лишь тогда, когда управляются дурными законами, и отнюдь не считает их гибель неизбежной. Поэтому лучшими законодателями будут те «вдохновенные» государственные мужи, что совмещают силу теоретической мысли с опытом и мудростью политической практики, мужи, прославленные Цицероном в диалоге «О государстве», чьи души находятся в гармонии с мировой душой, а ум есть отсвет Вселенского Разума.
Цицерон замечает, что законами подчас называют частные предписания, возникшие в связи с временной ситуацией и не связанные со всей совокупностью правовых норм. Такие законы, на его взгляд, не заслуживают этого имени, поскольку не входят в систему вечных начал права и не связаны между собой. Тем самым они дурны и втягивают государство в роковое движение к катастрофе. Именно таковы законы республики Рима в предсмертные ее годы, которые только расшатывают традиционное устройство государства, созданное на протяжении веков «добрыми» законодателями. Если Рим выжил, если сумел вырасти, укрепиться, распространить свою власть на весь известный мир, то лишь благодаря неуклонному воздействию духовного наследия законодателей, которые, конечно, учитывали всякий рае конкретное положение, но рассматривали его в свете вечных принципов Справедливости и Права и, стремясь к сегодняшней пользе, постоянно видели и самое отдаленное будущее. Так соединились две ветви исторического развития, вместе приведшие к возникновению империи: естественное становление, независимое от человеческой воли, и разумная планомерная деятельность людей, способная все же направлять развитие в русло, наиболее благоприятное для государства. Так кормчий корабля, уступая силе ветра и волн, в то же время искусным маневром приводит благополучно корабль в гавань. В годы раздумий над проблемами политической философии сравнение это возникало в уме Цицерона неоднократно. Он и сам никогда не упорствовал в тщетной борьбе с неизбежным; и после Лукки уступил силе ветра и волн, надеясь, что настанет день, когда он снова встанет у кормила и по затихшему морю счастливо поведет корабль при благоприятном расположении светил на небесах.
Философские размышления над судьбами государств давали, как видим, силы надеяться или хотя бы не отчаиваться. В душе Цицерона живет вера в вечность Рима, скорее религиозная, чем логически обоснованная. Боги, говорит он во II книге «О законах», всецело господствуют над жизнью, гражданам остается лишь проникнуться этой истиной, их первый долг — подчиняться божественному закону. Соответственно II книга целиком посвящена религиозным установлениям во всем их многообразии. Речь идет здесь о религии, тесно связанной и с политикой, и с философией; полезная для государства и в то же время покоящаяся на основах Разума, она, однако, не могла бы существовать, если бы не уходила корнями в исконные верования народа. Нет никаких причин видеть в Цицероне «ловкого иезуита» (как отзывался Стендаль об этрусках), лицемера, который сам ни во что не верит, но использует страх перед богами, чтобы принуждать людей покоряться. Мы не раз видели, что религиозные убеждения, которые он сам для себя выработал, пронизывают все его существо, образуя неповторимую смесь искреннего благочестия, философской метафизики и практических соображений, учитывающих воздействие на народ всевозможных обрядов, культа предков, жреческих постановлений, ритуальных игр и зрелищ. К великому удовлетворению собеседников, Квинта и Аттика, в конце II книги Цицерон приходит к признанию роли фундаментальных законов римской религиозной жизни, растущих из народной традиции и в то же время оправданных разумом.
В III книге рассматриваются частные законы и правила отправления магистратур. На этом сохранившийся текст трактата обрывается. Не исключено, что, подобно диалогу «О государстве», он тоже состоял из шести книг. Макробий цитирует пятую книгу, о дальнейших остается только гадать. Цицерон отдает себе отчет, сколь многим обязан он в этом своем сочинении Платону. Но считает, что следует своему образцу скорее в стиле, чем в существе мысли. Самооценка эта, надо сказать, полностью оправдана. Законы, о которых идет речь в диалоге, — истинно римские. Философское их обоснование не восходит прямо и исключительно к Платону; оно в большой мере подсказано учениями стоиков и в первую очередь Панеция, который разрабатывал свою систему под непосредственным воздействием римлян. Мысль выступает здесь в живом развитии, выскальзывает из рамок философских школ, тяготеет к практике, господствует над ней и ее обогащает. Впредь политики не смогут руководствоваться одними лишь прагматическими соображениями и всегда будут вынуждены учитывать духовную сторону дела. До Цицерона республиканская идеология существовала лишь в подсознании народа, Цицерон дал ей самосознание, создав если не «идеологию принципата», то, во всяком случае, ее идеализованный вариант.