Цицерон вспоминает о том, какой была политическая жизнь в те времена, когда ею управляли разум, талант и авторитет, основанный не на грубой силе, а на всеобщем уважении к уму и прямодушию; затем переходит собственно к диалогу, в котором рассказывает о зарождении и последующем развитии искусства слова — основы всей жизни Рима. Цель Цицерона — показать, как выросла и развивалась республика красноречия и разума, от которой теперь осталось лишь воспоминание. Весьма удачно находит Цицерон повод представить галерею римских ораторов, используя сочинение Аттика, представлявшее собой хронологию римской истории от ее начал до времени разговора. Сочинение это Цицерон ценит очень высоко; оно воссоздает в некотором роде «тело» Рима, «Брут» же предназначен воссоздать его душу — гражданское слово, в котором находит себе выражение духовный строй государства и его гражданина. Красноречие предполагает мудрость — так утверждает Цицерон устами Брута. Смятение царит в государстве, и всех благ может добиться любой. Но красноречие — совершенное выражение глубокой мысли — дано лишь достойным.
Мы не будем рассказывать обо всех перечисленных Цицероном ораторах, начиная с Менения Агриппы, который рассказал плебеям знаменитую басню о Желудке и Членах Тела и вернул их в Рим со Священной горы, куда они было отселились, и кончая самим Цицероном и Цезарем. Стоит отметить лишь хвалебный отзыв о Гракхах, не об их политической деятельности, а об их красноречии и верности своим принципам. Упоминание о Гракхах введено в диалог, чтобы показать: только римская аристократия обладает высшим искусством — увлекать за собой людей одним лишь даром слова. Длинная процессия римских ораторов проходит перед взором читателя. Цицерон утверждает — все они «вожди», principes, в том смысле, в каком он употреблял это слово уже в диалоге «О государстве». В каждую эпоху вождей было много, и потому государство не могло стать монархией; самодержавной власти не существовало, и царей было столько, сколько сенаторов. Прослеживая смену эпох и лет, разговор добирается наконец до современности и переходит на Цезаря. Он, однако, появляется на сцене не один, но рядом с Марцеллом, бывшим консулом; благодаря мстительности Цезаря (да и упрямству самого Марцелла) он все еще в изгнании в городе Митиленс. Следует похвальное слово Марцеллу, Цицерон называет его «совершенным», «человеком в полном смысле слова»; похвальное слово — как бы первый набросок речи, которую Цицерон произнесет в защиту этого помпеянца, чья судьба воплощала для него все беды, обрушившиеся на Рим.
Что касается Цезаря, то в пору пребывания в Риме Брут был еще слишком юн и не слышал его речей, теперь он очень хотел бы узнать, что думает о Цезаре Цицерон. Однако оценка красноречия Цезаря передана Аттику, тот говорит, с каким тщанием Цезарь пользовался всегда чистым, подлинно латинским языком, отличаясь строгим и взыскательным выбором слов; речь Аттика как бы вправлена в рамку, которую составляет похвала Цицерону, вложенная в уста Цезаря. Содержание похвалы важно: человек, создавший образцы ораторского искусства, признает Цезарь, прославил тем самым «имя и достоинство римского народа». И не случайно чуть дальше Цицерон формулирует устами Брута следующую мысль: «По правде говоря, если хотите знать, великий оратор значит гораздо больше, чем посредственный полководец (я не говорю о тех примерах божественного провидения, когда мудрость полководцев спасала государство на войне и в дни мира)». Цицерон таким образом причислен к сонму великих римлян самим Цезарем, при этом Цезарь, как явствует из его же слов, вполне мог бы не захватывать военной силой высшую власть в государстве, не уничтожать республику, ибо ораторский талант и без того ставил его в один ряд с великими мужами, что создали Рим, его образ и его славу в истории.
Оставалось закончить диалог подробным рассказом о собственной карьере нашего героя. Брут еще молод, ему нет и сорока, в его возрасте Цицерон произносил Веррины и перед ним расстилалась большая часть предстоявшего пути судебного защитника и политического оратора. Брут представляется Цицерону учеником, одним из тех молодых римлян, на которых он рассчитывал как на преемников и защитников своего гражданского идеала. И вот — злосчастная гражданская война, которой можно было бы избежать, ведь она разразилась, как иногда кажется Цицерону, по недоразумению, из-за того лишь, что Цезарь и Помпей боялись один другого; неужто из-за этой войны великий Рим окажется во всем подобным другим государствам и устремится к гибели вопреки гражданской доблести его вождей, вопреки всему, что предвещало ему стоять вечно? Брут, может быть, еще увидит лучшие времена, увидит возрождение великого Рима.