«Брут» ни в коей мере не сочинение оратора, желающего преподать своим читателям правила красноречия. Это Цицерон сделал десятью годами раньше. Теперь он вновь обратился к теории красноречия по соображениям несравненно более глубоким и серьезным. Он хотел представить историю в виде пути в бесконечное будущее, торимого разумом и творчеством человека.
«Парадоксы стоиков», написанные скорее всего в первые недели апреля, не раз ставили в тупик историков литературы; снова и снова пытались они понять, зачем в этом маленьком сочинении (к тому же еще не полностью сохранившемся) Цицерон излагает учение стоиков, в то время как общеизвестно, что сам он, как, впрочем, и Брут, исповедовал философию Академии.
Вопрос останется без ответа, если рассматривать «Парадоксы» как изложение, вполне серьезное, стоических взглядов. Между тем Цицерон сам признается, что хотел ludens, «шутя и играя», представить в виде самоочевидных и общепонятных истин причудливые суждения стоиков, которые сами философы этой школы не всегда умели объяснить ученикам, специально собравшимся их послушать. Итак, перед нами просто демонстрация собственных возможностей, словесного искусства, которое может сделать правдоподобным даже то, что кажется отменно неправдоподобным. Но что за странная мысль предаваться таким играм в столь тревожный момент?
В сочинении рассматривается всего семь «парадоксов». Один из них, четвертый — «О том, что каждый, кто не занимается философией, безумен», остается без доказательств — они поглощены лакуной, которая целиком захватила и пятый парадокс, по-видимому называвшийся «Только мудрец — гражданин, все остальные — изгнанники». Первый озаглавлен «Только нравственное благо — благо»; второй — «Счастье лишь в доблести»; третий — «Все заблуждения, как и все доблестные деяния, равны между собой»; пятый (если учитывать лакуну, шестой) — «Только мудрец свободен, каждый, кто не мудрец, — раб»; и наконец, последний — «Только мудрец богат».
Доказательства этих положений Цицерон черпает не из философии стоицизма, а главным образом из римской истории. Так, чтобы доказать одно из основных положений стоического учения «только нравственное благо — благо», он приводит примеры из жизни и деятельности Ромула, Нумы Помпилия, Горация Коклеса (который один защищал мост через Тибр от врагов Рима этрусков) и многих других римских героев, обоих Сципионов, Гнея и Публия, погибших в Испании, Старшего Публия Африканского и, наконец, Сципиона Эмилиана. Ни один из названных великих мужей не жил ради денег или роскошных дворцов, не добивался любой ценой военного командования или провинциального наместничества, не отличался властолюбием, не погружался в плотские наслаждения. В небольшом произведении Цицерон рисует контрастный образ Рима: древнего, исполненного доблести и славы, и сегодняшнего — в огне гражданской войны, причина которой — упадок нравов.
Цицерон доказывает, что для счастья достаточно одной гражданской доблести; он рассказывает о несчастьях, пережитых им самим, о своем изгнании; рассказ не лишен риторических красот, но становится более искренним, когда автор пишет, что смерть страшна лишь тому,кто не верит в божественную природу души. Как и при разборе первого парадокса, где опровергается мысль, что наслаждение может быть подлинным благом, Цицерон выступает против эпикурейцев. Он имеет в виду, как можно полагать, не Аттика, с которым его связывала, как мы не раз отмечали, большая духовная близость, а эпикурейцев, толпившихся вокруг Цезаря; ложно понятый эпикуреизм ведет к разрушению ценностей, близких сердцу каждого подлинного римлянина. Об этом Цицерон говорил и раньше, в речи против Пизона. Однако при доказательстве тезиса о том, что только мудрец по-настоящему богат, Цицерон использует типично эпикурейский аргумент: подлинно богат тот, как учил и Эпикур, кто ни в чем не нуждается. В качестве отрицательного примера приводится триумвир Красс; и дабы у читателя не осталось никаких сомнений, Цицерон приводит знаменитый афоризм, который приписывали Крассу: «Тот не может почитать себя богатым, кто не в состоянии содержать на свой счет несколько легионов».